Я подался вперед и поймал её взгляд, голос стал низким.
— Дело в том, что ради тебя он никогда не старался. А ты этого заслуживала.
Её глаза метнулись ко мне — широко, влажно, будто я озвучил истину, в которую она не позволяла себе верить.
— Эмбер, — сказал я твердо, — это было не о тебе. Это было о нем. Ты могла бы отдать ему все и этого все равно было бы мало. Не потому что тебя «недостаточно». Потому что «недостаточно» — он.
У неё дрогнула губа и на миг я подумал, что она заплачет. Но вместо этого она снова коротко рассмеялась — маленьким, сломанным смешком:
— Боже, как же ненавижу, что все еще болит.
Я с трудом сглотнул, подавив желание потянуться через стол, обнять её. Стереть каждую память о нем — руками, губами, всем собой. Хотел дать ей такую преданность, которой она ни разу не знала. Доказать, что можно смотреть на неё и видеть только ценность.
Но пока я просто держал её взгляд. Пусть увидит, что я каждое слово говорю всерьез.
Эмбер едва-едва улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Мороженое уже успело растаять, сладкой светлой струйкой стекало по горячему пирогу. Может, стоило дать ему остыть, но я знал — она торопилась, пытаясь перелистнуть нашу близость у столешницы, тот момент, когда я держал её так, будто не отпущу.
Она отломила кусочек, поморщилась, начинка обожгла язык, и потянулась к бокалу. Долгий глоток, легкое вращение вина в стекле и когда она поставила его, взгляд стал острее, в нем появилось кое-что похожее на смелость.
— Твоя очередь, — сказала она.
На секунду мне захотелось соврать. Скольжением по поверхности, выдать отрепетированный, прилизанный вариант прошлого. Но она положила на стол свои рваные края. Меньшее я предложить не мог.
Я откинулся, обхватив бокал ладонью.
— Её звали Мелисса. Познакомились рано. Слишком рано. Я думал, она — все. Дикая, смешная, красивая той красотой, от которой чувствуешь себя счастливчиком просто потому, что стоишь рядом.
Эмбер слушала, положив подбородок на ладони, карие глаза не отрываются.
— Лана появилась быстро. Быстрее, чем мы ожидали. Я был на седьмом небе. До черта напуган, но готов сделать все. Она… не была. Она хотела стать актрисой. Говорила, что ребенок разрушил её шансы, её тайминг. Я думал — послеродовая депрессия, что если помочь, полегчает. Но помощи она не хотела. Хотела обратно свою прежнюю жизнь. И сколько бы я ни говорил, сколько бы ни брал на себя, она винила Лану во всем, что потеряла.
Я уставился в вино — в нем отражался янтарный свет ламп. Горло перехватило.
— Мы ссорились. Много. Из-за денег, из-за проб, на которые она хотела бегать, из-за ночей, когда она исчезала. Однажды привезла Лану к моей сестре. Сказала, что ей нужно пару часов для себя. И не вернулась.
Память ударила остро, хотя прошли годы. Я сглотнул, выдавливая продолжение:
— Спустя три года я увидел её на экране. Небольшая роль в популярном сериале. Она улыбалась так, словно выиграла мир. И я думал только об одном: скажи ты тогда, чего хочешь, я бы на следующий день ушел с работы. Собрал нас. Переехал через всю страну, лишь бы её поддержать. Она не дала мне шанса. Просто ушла. А худшее?
Голос осип, злость туго стянула его.
— Ушла не только от меня. Ушла от Ланы. От собственной дочери. Будто та одноразовая.
Эмбер втянула воздух, вилка мягко звякнула о тарелку. Глаза заблестели — в них отражалась боль, которую она знала слишком хорошо.
Я поставил бокал, уперся ладонями в край стола — выровнялся.
— Поэтому я редко об этом говорю. Потому что каждый раз вижу девочку на диване у сестры, которая спрашивает, когда мама вернется. А я не знаю, что ответить.
Я встретил взгляд Эмбер, дал ей увидеть все. Шрамы, ярость, правду.
— И с того дня я поклялся: никто больше её не ранит. Никто не решит, что она не стоит того, чтобы ради неё приходить. Пока я жив — никто.
Губы Эмбер приоткрылись, грудь вздрогнула на вдохе. И долгое-долгое мгновение в комнате слышно было только тихое тикание остывающей духовки.
Глава 8
Эмбер
Воскресное утро пришло мягко и тихо — такой тишиной, что она будто прилипала к стенам моей маленькой квартиры. Я сидела за кухонным столом с чашкой кофе, глядя, как пар вьется передо мной, и все равно рядом будто бы сидел призрак Дина.
О чем я только думала, приглашая его на пирог? Господи. Эта фраза звучала как «я одинока и мне хочется секса». Если бы он был хоть чуть менее воспитанным, я бы пожалела об этом в ту же секунду, как слова сорвались с языка.
Но он был джентльменом. Даже больше, чем джентльменом. И память о его губах на моих, о том, как он целовал меня, будто был голоден до этого, все еще жила на моей коже. В животе вспорхнули бабочки — те самые, которых я считала давно мертвыми после прошлых отношений.