По дорожке выстроились торговцы, воздух наполнился запахами жареных орехов, сидра и сладостей. Желудок предательски заурчал от аромата теплого теста.
Дин услышал и усмехнулся.
— Крендель?
— Да, пожалуйста.
Мы взяли по одному: мой — с солью, его — с корицей и сахаром. Первый укус едва не заставил меня застонать. Мягкий, теплый, маслянистый — воплощение осени в хлебе.
— Боже, это рай, — пробормотала я с набитым ртом.
— Простые вещи самые лучшие, — сказал Дин, отламывая кусочек своего. — Я в детстве ходил сюда с сестрой. Каждую осень, одна и та же палатка, те же крендели. Она до сих пор уверена, что с корицей вкуснее.
Я засмеялась.
— И она права.
Улыбка его стала глубже, потом он слегка наклонил голову.
— А ты? Ты говорила, твоя бабушка жила здесь?
Я кивнула, стряхивая соль с пальцев.
— Каждое лето. Она водила меня в этот парк. Мы сидели на той старой скамейке у пруда и кормили уток. Тогда это казалось целым миром. А теперь, когда возвращаюсь, все выглядит… меньше, но при этом осталось прежним, если это имеет смысл.
— Конечно имеет, — сказал он, замедлив шаг и глядя куда-то вдаль, на пруд. — Места хранят части нас. Ты идешь по той же тропинке спустя годы и она все равно помнит тебя.
Что-то внутри меня растаяло от этих слов. Мы шли дальше, наши плечи порой касались друг друга, близость, естественная и опасная одновременно. Я позволила себе улыбнуться, позволила себе просто наслаждаться этим, простым действием: идти рядом с мужчиной, рядом с которым я чувствовала себя и замеченной, и защищенной.
Мы прошли мимо пруда, где вода блестела тонкой пленкой света. Пара уток резала гладь крошечными волнами, а со стороны детской площадки доносился звонкий смех ребенка. Мой крендель был наполовину съеден, пальцы Дина были в сахарной пыли, и я как раз думала о том, насколько легко и спокойно проходит это утро, когда его рука нашла мою.
Это произошло безо всякого повода. Секунду назад мои пальцы качались у бедра. А в следующую — его ладонь скользнула в мою: теплая, уверенная, пальцы переплелись с моими так, будто это было самым естественным решением на свете. Сердце сбилось с ритма. Мне вдруг стало шестнадцать — глупо и захватывающе от чего-то такого простого, как прикосновение. Я подняла взгляд, удивленная, и он улыбнулся той самой тихой улыбкой, из которой я поняла: он прекрасно знает, что со мной сделал.
— Замерзла? — спросил он, будто делая мне одолжение, согревая руку.
— Немного, — ответила я, хотя щеки уже пылали. — Это помогает.
Мы шли так, держась за руки, наши шаги нашли общий ритм. Листья кружились вокруг, цепляясь за его плечи и мои волосы. Мимо пробежала собака с палкой больше своей головы. Где-то позади уличный музыкант заиграл первые ноты мелодии, звучавшей так, как и должно звучать октябрьское утро.
Дин сжал мою руку.
— Расскажи что-нибудь постыдное о себе.
Я фыркнула.
— Однажды я пришла на работу в двух разных туфлях и заметила это только в обед. Сойдет?
— Зависит от того, одного ли были они цвета — сказал он.
— Одна черная, другая коричневая. С разной высотой каблука. Я хромала на трех совещаниях и презентации для клиента.
Он рассмеялся низко и тепло.
— Смело. Даже легендарно.
— Твоя очередь, — сказала я, приободрившись.
— Однажды я застрял в рождественской елке, спасая кота.
Я моргнула.
— Ты это выдумал.
— Хотел бы. Елка на благотворительной ярмарке от пожарной части. Девять метров, вся в гирляндах. Кот юркнул внутрь, пока мы устанавливали ее. Я полез следом. Елка победила.
Я попыталась представить его, наполовину утонувшего в ветках, с широкими плечами, запутавшимися в гирляндах, и не смогла сдержать смешок.
— Кота ты спас?
Он поднял наши переплетенные руки в маленьком победном салюте.
— Разумеется. Репутацию надо держать.
Мы свернули на тропинку, засаженную кленами. Солнечные лучи пробивались сквозь их кроны, рассыпая на дорожке медь и золото. Моя ладонь перестала потеть и начала подстраиваться под его, как будто руки учатся узнавать друг друга. Это ощущалось как обещание, смысл которого я пока не могла до конца постичь.
Я украдкой взглянула на его профиль.
— Это тяжело? — спросила я. — Твоя работа. Не про таскание шлангов. Другая часть.
— Другая часть, — мягко повторил он, словно сразу понял, что я имею в виду. Помолчал, подбирая слова. — Это тяжело как откровения, из которых не получится хороших историй. Вызовы, которые ты не можешь исправить. Лицо, которое ты приносишь домой, даже если клянешься себе, что не станешь. Бессонные ночи, которые не можешь объяснить. Но в то же время все просто. Я иду туда, где нужен. Помогаю, как умею. А потом пытаюсь снова на следующий день.