В доме стояла тишина — та, что давит на барабанные перепонки. Я прошла на кухню, оглядывая столешницы в поисках шляпы. Пусто. Сердце колотилось так, будто каждая секунда имела значение, будто если я уйду незамеченной, то смогу убежать и от бури, все еще бушующей внутри.
И тогда я ее увидела.
Фотография, прикрепленная к холодильнику дешевым магнитом. Дин и Лана — его рука обнимает ее за плечи, ее улыбка сияет, обнажая щербинку между зубами. Судя по размеру девочки, снимку два, может, три года.
Рамка была ярко-розовой, украшенной сердечками и блестками, а внизу крупными буквами, будто напечатанными или отредактированными на компьютере, красовались слова: «Я люблю маму».
Горло сжалось. Подарок ко Дню матери. Фотография для той, кто так и не пришел ее забрать.
Я осторожно сняла снимок, пальцы дрожали.
А когда перевернула его, сердце раскололось надвое.
Вся оборотная сторона была исписана детской неровной рукой — буквы плясали, некоторые перевернуты, строчки сбивались.
«Для того, кто никогда меня не оставлял. Я люблю тебя, папа».
Я сжала губы, слова расплылись, глаза защипало. Грудь сжала резкая и тяжелая боль, к которой я не была готова. Эта девочка, покинутая матерью, цепляющаяся за единственного родителя, который остался. Дин, несущий все это на своих плечах, старающийся быть ей всем, когда кто-то другой выбрал уйти.
Это разбило меня.
Потому что при всем моем страхе снова быть раненой — я не была единственной, кто жил со шрамами.
И вдруг, уйти без слова уже не казалось спасением.
«Никогда не оставлял».
Эти слова жгли меня, снова и снова, будто выжженные на внутренней стороне черепа. Пальцы крепче сжали фотографию, детские каракули расплывались сквозь пелену слез.
А был ли Дин тем самым человеком? Тем, кто остается. Тем, кто несет тяжесть, делит боль и не выходит за дверь, даже когда становится невыносимо тяжело.
Сделал бы он это и для меня?
Эта мысль принесла с собой другой страх — холоднее прежнего. Потому что если я уйду сейчас, если уйду, пока он спит в другой комнате, я так и не узнаю ответ. Не узнаю, может ли человек, которого его дочь называет «тем, кто никогда не ушел», стать тем, кто исцелит во мне то, что я считала навсегда сломанным.
Грудь сжалась, в горле встал ком такой плотный, что было больно дышать. Я вернула фотографию на место, пригладила ее под магнитом, будто так могла стереть боль, которую она оставила. Шляпа лежала на столешнице рядом — ждала, но я не протянула к ней руку. Нет.
Вместо этого я открыла холодильник и достала коробку с яйцами. Руки действовали раньше мыслей. Бекон, хлеб для тостов, сковорода уже греется на плите. Простая ритмика разбивания скорлупы, шипение жира в сковороде — это было чем-то, что я могла контролировать, когда мысли плясали без всякого порядка.
Запах бекона наполнил кухню, теплый, насыщенный, обволакивающий, будто приглашение. И тогда я почувствовала чей-то взгляд. Я обернулась, и он стоял там.
Дин прислонился к дверному косяку, обнаженный по пояс, на бедрах темные брюки, спущенные низко. Его волосы взъерошены после сна, руки скрещены на груди, а взгляд прикован ко мне — такой, что у меня перевернулся живот. Сколько времени он стоял там?
Я споткнулась на ровном месте, чуть не выронив лопатку.
— Я… подумала, ты, может, голоден, — выпалила я, голос прозвучал слишком легкомысленно, неловко.
Он не ответил сразу. Только улыбнулся — медленно, понимая. Но его взгляд скользнул в сторону: к моим сапогам у столешницы, к шляпе рядом. Его челюсть едва заметно напряглась. Он знал. Знал, что я собиралась уйти.
И все же не сказал ни слова.
Вместо этого пересек комнату в несколько легких шагов, тепло исходило от него, когда он подошел сзади. Его руки легли на мою талию — крепко, уверенно, притягивая ближе к себе.
Прежде чем я успела что-то сказать, объясниться или начать лепетать оправдания, его губы накрыли мои. Поцелуй не имел ничего общего с вчерашней жадностью. Он был ровным, спокойным, нежным и этим разрушал меня куда сильнее, чем любые грязные слова. Его губы требовали мои с тихой настойчивостью, как обет без звука. Я растаяла в нем, забыв о лопатке, о сковороде, шипящей за спиной, и поцелуй становился только глубже.
И в тот момент я поняла — он не спрашивает, почему я почти ушла. Он не держит это против меня. Он просто говорит — так, как умеет, — что я все еще нужна здесь.