Мой член напрягся под брюками, пульсируя с каждой секундой, пока она тянула время.
— Ты убиваешь меня, — простонал я, дернувшись в ремне, беспомощный.
— В этом и смысл, — прошептала она, глаза потемнели от жара. Она стянула платье с бедер, ткань стекала, как вода, оставляя на ней только кружево и отблески света. Она позволила мне смотреть, только смотреть, пока стояла передо мной, вся, от начала до конца, богиня, к которой мне запрещено прикасаться.
Я выругался сквозь зубы, сдерживая желание умолять. Она наклонила голову, чуть улыбнувшись, и медленно стянула трусики, позволяя им упасть на пол.
Когда она снова забралась на кровать и оседлала меня, ее голая кожа обожгла мои брюки, и я едва не потерял контроль.
И все, о чем я мог думать, глядя на нее, улыбавшуюся мне сверху своей дьявольской улыбкой, что никогда в жизни я не был так чертовски благодарен за то, что отдал контроль.
Ее кожа прижалась к моей — горячая, влажная, бедра сжали меня, пока она медленно двигалась, заставляя нас обоих стонать. Ремень врезался в запястья, когда я пытался дотянуться до нее, дергаясь беспомощно, а она только улыбалась — как королева, наблюдающая за тем, как ее пленник извивается.
— Терпение, — прошептала она, двигая бедрами поверх мучительного давления в моих брюках. — Ты получишь то, что хочешь, когда я буду готова.
— Эмбер, — прохрипел я, запрокидывая голову на подушку. — Ты мучаешь меня.
Она наклонилась, губы скользнули по линии моей челюсти, грудь коснулась груди, когда она шепнула прямо в ухо:
— Отлично.
Потом она снова медленно, нарочно отстранилась, и провела ладонями по собственному телу, кончиками пальцев очерчивая каждый изгиб, будто показывая мне то, чего я не мог коснуться.
Мой член пульсировал болезненно, и когда она наконец расстегнула мою рубашку, я шумно втянул воздух. Ее губы скользнули вниз по груди — горячие, влажные, дразнящие каждый мускул, пока не остановились прямо над поясом. Она подняла глаза из-под ресниц, взгляд полон озорства, и с мучительной медлительностью потянула молнию вниз.
— Черт, — простонал я, когда она освободила меня, я был твердым и пульсирующим в ее руке. Она провела один раз — медленно, томно, большим пальцем скользнула по головке, и бедра дернулись сами собой.
— Не двигайся, — прошептала она, сжав меня крепче. — А то, может, я так и оставлю тебя на всю ночь.
Я натянул ремень на запястьях, кожа жалобно заскрипела, но я не сопротивлялся. Не мог. Я был ее.
Когда она опустилась на меня, двигаясь вниз сантиметр за сантиметром, из груди вырвался стон — хриплый, рваный, звериный. Ее тело — тугое, влажное, идеальное — заставило меня стиснуть зубы, чтобы не сорваться сразу.
Эмбер двигалась сначала медленно, растягивая каждую секунду, ногтями оставляя дорожки на моей груди. Я не мог отвести взгляда: покачивание ее груди, волосы, рассыпавшиеся по плечам, румянец, заливающий кожу. Она выглядела как воплощение греха в шелке и ничего прекраснее я не видел.
— Сегодня ты мой, — выдохнула она, голос дрожал, но в нем звенела твердость, и она опустилась сильнее, заставив меня вскрикнуть. — Ты слышишь, Дин?
— Да, — застонал я, тело дергалось под ней, бессильное. — Боже, да, родная. Я твой.
Ее движения стали быстрее — жестче, глубже. Хлопки кожи о кожу и ее стоны наполнили комнату. Я не мог остановить грязные слова, срывавшиеся с губ, каждое звучало как молитва и проклятие одновременно:
— Блять, Эмбер… такая тугая… такая чертовски идеальная… двигайся, детка, не останавливайся…
Она наклонилась вперед, упершись ладонями мне в грудь, ее волосы щекотали лицо, пока она двигалась все быстрее, ее тело сжималось вокруг меня. Перед глазами поплыло, мир сузился до влажного жара ее тела, до того, как она брала меня, владела мной.
— Кончи со мной, — прохрипела она, голос сорвался, когда ее тело задрожало.
И этого было достаточно. Я рванулся в оковах, ревя ее имя, пока разряд не разорвал меня на части — горячий, яростный. Она упала вместе со мной, содрогаясь, ее крик утонул у меня на плече, пока она сжимала меня, выжимая все до последней капли.
Когда дрожь наконец утихла, она рухнула на меня сверху, оба мы тяжело дышали, насквозь покрытые потом. Запястья ныли под ремнем, но мне было все равно. Я никогда не чувствовал себя таким разбитым. Таким живым.
И когда я прижался губами к ее волосам, захлебываясь дыханием, сквозь туман в голове пробилась одна ясная мысль.
Эта прекрасная, дикая, недосягаемая женщина связала меня, лишила воли и заставила умолять о большем, и я позволил бы ей сделать это тысячу раз снова.