— Всегда отдавай, когда можешь, — пробормотал он. — Жить легче, когда умеешь делиться.
Я посмотрел на него, горло перехватило, и мы пошли дальше.
Правда была в том, что я больше не мог держать это в себе.
— Ты прав, — признался я тихо. — Женщина. Эмбер.
Губы отца дрогнули.
— Продавщица книг.
— Ага. Продавщица книг. Женщина, из-за которой я забываю про копоть в легких и про шрамы, счет которым потерял много лет назад. Я был влюблен раньше или думал, что был, но это… Пап, это другое. Я без ума от нее. Это в костях — как будто, потеряй я ее, и больше никогда не согреюсь.
Он остановился прямо посреди улицы, где снежная пыль плавала в свете фонаря. В перчатке рука легла мне на плечо.
— Дин, я не видел тебя таким с тех пор, как родилась Лана. Счастливее, чем много лет, — его глаза смягчились, почти увлажнились. — Держись за это. Не дай страху отговорить тебя от того, что с самого начала кажется правильным.
Я сглотнул, чувствуя, как правда его слов ударяет вглубь. Снежинки таяли на коже, и я думал только о смехе Эмбер, о ее улыбке, когда она уверена, что на нее не смотрят, о том, как естественно она легла в семейную картину на День благодарения, будто всегда была в ней.
— Да, — хрипло сказал я. — Это я не отпущу.
Ювелирный магазин был теплым, тихим и сияющим, другой мир по сравнению с уличной суетой. У стекол чуть запотели углы — от контраста холода и ламп под потолком. В воздухе смешивались легкий металлический привкус начищенного серебра и сладкая нота мастики для дерева. Вдоль тянулись стеклянные прилавки, на бархатных подложках рядами лежали сокровища: браслеты, мерцавшие, как пойманный лунный свет, ожерелья, ловившие и разбрызгивавшие блики, кольца, скромно поблескивающие в ровных рядах.
Отец двигался целеустремленно, подошел к боковой витрине. Перчаткой легко постучал по стеклу, взгляд упал на лоток с тонкими браслетами.
— Что берешь? — спросил я, оглядываясь.
— Софи и Лане, — тихо ответил он. — Они уже девушки, но еще не взрослые. Что-то нежное, но не чрезмерное.
Ювелир с быстрыми руками и отточенной улыбкой выложила поднос. Среди выбора выделялись два серебряных браслета: тонкие, легкие, с крошечными подвесками-бабочками, не больше ногтя. Один покрыт бледно-голубой эмалью, другой — мягкой лавандовой.
Отец посмотрел на них и кивнул.
— Да. Эти подойдут.
Я представил улыбку Ланы, как она попытается держаться ровно и не выдержит, и Софи, как проведет ладонью по волосам, делая вид, что ей все равно, хотя ей очень даже не все равно. Отец прав. Идеально.
Пока он договаривался об упаковке, меня потянуло к другой витрине. Здесь висели простые, изящные вещи — цепочки, как из пряжи света, подвески в форме сердечек, звезд, кругов. Глаза зацепились за один и не отлипали: цепочка из белого золота со снежинкой — нежной и острой одновременно, с крохотными искрами по краям.
Мысль была только об одной женщине: об Эмбер.
Я уже видел, как она лежит у нее на коже, как пальцы машинально касаются подвески, пока она читает. Она, наверное, смутится, развернув коробочку, тихо засмеется, скажет, что это слишком. Но будет носить. Год за годом — будет носить. И я буду знать, что часть меня с ней.
— Можно посмотреть? — спросил я.
Ювелир положила подвеску на мою ладонь. Она была прохладной и яркой, рассыпала свет, как иней на стекле. Чувствовалось — мое. Вживую еще красивее.
— Беру, — сказал я.
Отец обернулся от стойки, где браслеты уже заворачивали в белую бумагу и перевязывали веревкой. Приподнял бровь.
— Никогда не думал, что ты так беззаботно относишься к деньгам, сын.
Я улыбнулся, вытаскивая карту.
— Помнишь, когда мама была жива, ты купил ей тот безумно дорогой аксессуар? Я сказал тебе то же самое.
Он тоже улыбнулся и коротко рассмеялся, голос стал мягче.
— Помню.
Я встретил его взгляд, сжал пальцы вокруг маленькой бархатной коробочки, которую протянул ювелир.
— Хорошо, потому что я помню твой ответ, как вчера. Ты сказал: никогда не жалей денег на женщину, которая приносит тебе радость.
На миг блеск серебра и камней вокруг нас расплылся. Остались только мы с отцом и тяжесть чувства, четко и остро лежащего в груди.
— Значит, эта твоя Эмбер, — произнес отец с тихой гордостью, — действительно особенная.
— Да, — признался я, и горло снова сжало. — Больше, чем я могу сказать.
И когда я убрал коробочку во внутренний карман, я знал: Эмбер стоит всего этого.