— Разыгрываешь сцену, Лэси? Вот уж от кого от кого, а от тебя истерики не ожидал.
— Почему же? Или это привилегия одних только леди? У меня тоже есть чувства, а ты их топчешь, Брант.
Она лежала на животе, уткнувшись в подушку, но при его прикосновении повернулась и подняла заплаканные, умоляющие глаза:
— Ты убиваешь меня, Брант.
— Я всех убиваю. Такое уж у меня роковое свойство.
— Забудь об этом, ну пожалуйста. Хотя бы на эту ночь.
Лэси протянула к нему руки, и он опустился на нее.
Некоторое время спустя она сказала:
— Не уходи. Проведи здесь ночь, если, конечно, тебе не надо рано вставать, чтобы пойти в церковь.
— Очень смешно, Лэси.
— Я серьезно. Местный священник собирает утром людей на проповедь, он также будет исповедывать и крестить. Ты читал когда-нибудь Библию, Брант? — спросила она, доверчиво прижимаясь к нему.
— Мама читала нам по одной главе после ужина каждый вечер. Это была ее вечерняя сказка детям.
— Мои родители не верили ни во что, кроме денег, — печально вздохнула она. — Только и думали, как урвать побольше зелененьких. Мне нравится слушать церковные колокола, особенно на кафедральных соборах.
— Ты становишься сентиментальной, девочка. Виски и любовь всегда оказывают на тебя такое действие, — ухмыльнулся Брант.
— И это мне запрещено. Настроение, чувства, религия — все это табу для меня, а, Брант? Что ж, я вовсе не претендую на то, чтобы быть печальной шлюхой с золотым сердцем. Твоя дурочка лучше предпочла бы иметь много золотых монеток.
— Ну что ты говоришь, Лэси! Перестань. Ты вовсе не шлюха.
— Есть разные степени проституции, сэр. Любая уважаемая матрона смогла бы растолковать вам это, хотя многие считаются просто официальными метрессами. Но меня не прельщает крытая кактусами лачуга в прерии, даже если вы мне ее предложите, мистер Пастух. Хижина, лошадь и стадо — этого может быть достаточно для мужчины, но женщине нужно нечто большее. Бьюсь об заклад, это — единственное, что у нас есть общего с вдовой Лейн. Я скажу вам еще нечто большее. Даже если она снова выйдет замуж, ее супруг всегда будет чувствовать, что она изменяет ему с призраком!
Брант пристегнул кобуру, даже не повернув головы в сторону Лэси:
— Ты все сказала?
— Нет! — крикнула она, бросаясь к нему. — Я сама не понимаю, что говорю. Прости меня, Брант! Ты же знаешь, я хочу совсем другого. Я буду жить в землянке, научусь бросать лассо и клеймить скот, буду питаться пылью и умру для тебя, если ты только позволишь, если я буду тебе нужна, если только ты будешь любить меня. Позволь же мне быть с тобой, Брант — Она ждала ответа, с ужасом понимая, что ее сбивчивая речь лишь смутила его. Оба долго молчали. Наконец, Брант с каменным лицом произнес:
— Спокойной ночи, Лэси. Приятных снов.
— Спасибо. И передай ей мой привет.
— Кому?
— Той маленькой тени, что будет сопровождать тебя в твоем одиноком путешествии, ковбой, — ответила девушка.
Он не стал ей возражать, ведь любящую женщину не обманешь. Ему было жаль Лэси, но сделать он ничего не мог.
Глава 17
Лэси поставила пушистую ветвь кедра в вазу на столе, украсила серебряной мишурой и повесила не нее блестящие безделушки и леденцы для Лоллипопа. Для Бранта она положила омелу, в изобилии росшую на кустарниках.
— Как у тебя уютно, — сказал он, входя и целуя ее.
— Представляешь, Брант, мне уже двадцать пять лет, а я еще ни разу не справляла Рождество в домашней обстановке. Когда я была маленькой, это происходило в палатке, разбитой в лесу или у обочины дороги — там, где случалось остановиться нашему аптечному фургону. Когда я стала актрисой, то обычно встречала Рождество в гостиничных номерах.
— Это же ужасно, — искренне посочувствовал Брант.
Она кивнула:
— Впрочем, бывает в жизни и хуже. Я знала одну девушку, работающую в доме терпимости, клиенты которого строго отбирались хозяйкой и даже должны были предоставлять рекомендательные письма. Так вот, она рассказывала мне, что самое печальное место в мире — бордель в праздники. Его посетители, даже если они большие развратники, всегда в такие дни остаются дома с семьей. На Рождество эти люди украшают елку и изображают Санта Клауса, на 4 июля запускают фейерверки, на Пасху ходят в церковь. Этим они компенсируют свою неверность. Держу пари, ты бы не пришел сегодня сюда, если бы у тебя была семья. Скажи, дорогой, ты приехал в город повидаться со мной или в надежде встретить ее?
— Лэси, — вздохнул Брант. — Я пришел пожелать тебе веселого Рождества.
— И тебе тоже веселого Рождества, — целуя его, сказала девушка. Она открыла вино.
— Хорошее настроение прячется в бутылке. Они чокнулись бокалами, но выпили молча, не сказав обычных слов. Лоллипоп возился с новой погремушкой, мусоля ее, как младенец, у которого режутся зубы. Взгляд Лэси, наблюдавший за ним, стал задумчивым.
— Давай возьмем на прокат экипаж и поедем в Сан-Антонио, Брант. Мы вернемся завтра, — в голосе ее звучало отчаяние.
— Зачем?
— Мне хочется хоть ненадолго вырваться отсюда.
— Но это ничего не изменит, Лэси. Когда вернемся, все останется по-прежнему. Единственный способ не замечать чего-то, это — сделать его постоянным. Если ты хочешь навсегда избавиться от дурака Фосса и «Серебряной шпоры», по-настоящему избавиться, то тебе надо покинуть Техас.
— Ты хочешь, чтобы я уехала? Конечно, тебе надо освободиться от меня. Я — та вредная привычка, от которой ты сам не в силах отказаться. Ведь ты уходишь, но всегда возвращаешься. А для меня начинается все сначала: тоска, боль, отчаяние. Вот сейчас Рождество, люди идут в церковь, дарят друг другу подарки и чувствуют себя счастливыми, а я плачу над своим бокалом. Веришь ты мне или нет, Брант, но я никого до тебя по-настоящему не любила, а теперь молю Бога сделать так, чтобы ты остался моей последней любовью в жизни. Слишком много боли. Наверное, я скоро уеду отсюда. Что ты тогда будешь делать?
— Ждать твоего возвращения. Лэси прищурившись смотрела, как искрится вино в бокале.
— Не будьте столь самонадеянным, мистер! Слушай, разве ты сам не понимаешь, что только мое пребывание здесь — гарантия твоей безопасности?
Он засмеялся:
— Это тебе Фосс, что ли, сказал? Не верь ему, Лэси. Западнее Миссисипи больше, чем он, труса не найти! Знаешь, почему он не носит оружие? Из-за боязни, что придется им воспользоваться. Болтливый, толстозадый трус!
— Может быть, но он платит парочке бритых молодцов. Одно только мое слово — и ты мертв.
— Потом ты похоронила бы меня на холме и стала носить черное.
— Метрессы публично не носят траур, любимый. Это — удел жен таких богатых леди, как миссис Лейн. Интересно, долго она собирается носить траур о человеке, сделавшем ее вдовой?
Как раз в этот момент Лоллипоп уронил свою игрушку на пол, и она закатилась под кровать. Он, беспокойно лопоча, полез за ней.
— Как и эта обезьянка, ты придаешь некоторым вещам слишком большое значение, — заметил Брант.
— Он понимает меня, — ответила Лэси с хитрецой в голосе. — В этом отношении он чутче, чем некоторые мои знакомые.
Брант встал и снял шляпу с вешалки.
— Но ты ведь только что пришел! Я еще не дала тебе твой рождественский подарок.
— Я уже получил этот подарок, милая.
— Да, но его можно дарить снова и снова. Вот это-то в нем и восхитительно.
— Ты права.
Лэси стиснула его руки:
— Любимый, ну пожалуйста!
— Пустите меня, леди. И ради Христа, не просите ни о чем.
— О, Брант, я же тебе не надоела, правда? Ты еще любишь меня? Я по-прежнему хороша для тебя… и интересна в постели?
— Черт возьми, Лэси! — сказал Брант, вырвал свою руку и вышел из комнаты.