За угловым домом гудела толпа молодежи. В кругу их, жестикулируя и гримасничая, что-то рассказывал Федька.
Проходившие старухи ругались:
— Видали, люди добрые, где нехристи рыгочут?
— А ить небось еще и не разговлялись, нечистые.
Атаман подошел к хате, и до слуха его донеслось;
— …Ну, Настя это хвать его за пояски да в речку бултых! Это, Василь Семеныча, значит… А потом глядит и вот-вот полымем возьмется от стыда, потому у него такая оказия вышла: он, мокрый как суслик, вылез из речки, а штаны…
Калина вышел из-за угла. Ребята притихли, но Федька, не поняв, в чем дело, продолжал свое, стоя спиной к атаману.
— Позакладывало, сукин сын? — крикнул атаман. — Руки по швам, паршивец!
Федька вздрогнул и обернулся. Улыбка исчезла с его лица, глаза испуганно выкатились, руки задрожали и, наконец, вытянулись по-военному.
Ребята, предчувствуя недоброе, было попятились, но их остановил грозный окрик:
— Не расходись! Какой убегет — сутки холодной!
Калина вздернул бритым подбородком, строго оглядел парней и приказал им отправляться к панскому саду:
— Загородите стенку да низины обкладете повыше. Да как след чтоб у меня, по-хозяйски, а нет — двое суток холодной каждому! Федьке опосля этого трое суток холодной.
Ребята не отвечали.
— Чево ж молчите, лоботрясы! Понятно, что я сказал?
— Да нонче же праздник, Василь Семеныч, — отозвался Яшка.
— А-а, это ты? — заметил его Калина. — А в сады лазить, гульбища устраивать — будень день? Марш к Панскову саду!
Через полчаса ребята уже гремели камнями, перекладывая заваленную быками стенку панского сада и понося атамана такими словами, что, услышь он их, никто б из ребят не ночевал нынче дома.
А Нефед Мироныч шел домой. Ему хотелось бежать от стыда и обиды, но он шел медленно, чтобы люди ничего не заметили и не оскорбили его имени унизительными догадками. Впрочем, он так ходил всегда, опустив голову и редко замечая встречавшихся хуторян, хотя и знал, кто с ним разминулся. На этот раз он действительно никого из встречных не видел и не слышал их приветствий. Самолюбие его было настолько уязвлено, что он про себя уже отрешился даже от кумовства с атаманом. «Таки при народе так меня страмить? Над Загорулькой такие насмешки строить? У-у… — скрипел он зубами, — атаман тоже… Сопля ты супротив Загорульки!»
Вдруг он остановился, по-волчьи неуклюже повернул голову. Вдоль дороги, сутулясь, удалялся Игнат Сысоич. «Гм… спросить? Обидится. А-а, да плевал я на них», — решил он в уме и окликнул:
— Сысоич, погодь-ка! — Вернувшись, он запросто подал Игнату Сысоичу руку. — Ну, здорово ночевали, с праздником!
— Слава богу, спасибо, — Игнат Сысода недоверчиво протянул свою руку, подумав: «То шкоду, как бирюк, делал и атаманом стращал, то совсем по-свойски», а вслух с хитрецой проговорил: — А мне сдалось, будто машина тебе дорогу загородила от своих людей. Ни на кого и не смотришь..!
— Сохрани бог! Голову она заморочила — не сбрешу. Да шутка ли, Сысоич? Сто семьдесят золотых отвалил, а оно — то косогон, то чертогон не берет, — чистая беда! Не-ет, чтоб своих людей и не примечать? Упаси бог. — Нефед Мироныч даже перекрестился в подкрепление своих уверений.
— Ну, тогда так… А машина — это правда, она ума требует. Да и хозяйство, как ни говори, не маленькое, — в тон ему сказал Игнат Сысоич. — Мое — какое оно там? И то как белка в колесе маешься. А тут еще беда — корову как бы прирезать не пришлось.
— Господь с тобой!
— Не ест. Забегал до лекаря, обещался зайти.
— Ну-у, Сысоич… У всякого бывает, так и духом падать? В нашем деле хлеборобском нельзя, чтобы все как по маслу шло.
— Дай бог, чтоб по-хорошему кончилось.
Нефед Мироныч, помолчав немного, участливо пробасил:
— На край — подмогнем как-нибудь. Чево ж теперь, в петлю лезть из-за паршивой животины?
Игнат Сысоич посмотрел ему в лицо, но ничего плохого на нем не увидал и ответил:
— Спасибо, Мироныч. Может, беда минует…
Нефед Мироныч понимал недоверие к нему Дорохова, но его нисколько это не интересовало. Он оглянулся по сторонам, задумчиво погладил подстриженную черную бородку и, запинаясь, неуверенно повел свою речь:
— Ты вот что скажи, Сысоич…. Левка твой, как он? Ну, как бы тебе сказать… по-нашему, по ребячьему?.. Девок он не того, не портит?
Игнату Сысоичу все стало понятно. Обида, стыд и досада на Загорулькина за такие расспросы возмутили его, но он сдержанно ответил:
— Это ты зря! Ну, не без того, гуляет, должно, с какой, да, может, и с твоей доводилось: так какая же в том беда? И мы с тобой гуляли парнями, так рази же?..