И сегодня он вышел в обычное время. Но что это? Стук чуть ли не во всех цехах. Разрозненные одиночные удары ручных молотков, визг пил и напильников, звон листового железа и жести.
Не желая возвращаться, Умов поспешил к проходной.
— Алло? Это я. Звоню из проходной, — говорил Умов инженеру завода, — выясните, пожалуйста, что делают в цехах в обеденный перерыв и доложите мне, когда возвращусь в контору.
Инженер застал рабочих врасплох. Трудились почти все. Делали сковородки, ступки, утюги, скобы, гвозди, подковы, зубья для борон, ножи, ведра, замки, полозья и другие предметы, необходимые в крестьянском быту.
— Для чего? — спросил инженер.
— Для сбыта, господин инженер, — ответили рабочие. — Голод-то не тетка, обедать не дает.
Умов выслушал сообщение инженера и крепко задумался. Рабочие делали то, что можно обменять в деревне на продовольствие. Голод вынудил их заняться частным ремеслом.
— Но позвольте, — рассуждал Умов, — они же растаскивают железо и все делают из заводского материала. Сегодня работают в обед, завтра будут тратить все рабочее время на себя. Запретить, немедленно запретить!
— Так-то оно так, господин Умов, — заметил инженер, — но и запрещение не остановит голодающих рабочих. Они будут делать это тайно от администрации и потащат еще больше. Если это им не удастся, они забастуют. Не лучше ли разрешить расход заводских материалов, ограничив потребление и время работы для себя? Может быть, следует установить цены на материалы, расходуемые на эти цели? Усилить контроль за производством и выносом предметов?
— Вы правы, господин инженер. И это делается, вероятно, уже не первый день. Я не обращал внимания на стук в обеденный перерыв. Он был редким. А сегодня подняли такой трезвон, что я невольно заметил. Узаконим это приказом.
Умов разрешил рабочим делать для себя лишь мелкие предметы в строго определенное время и выносить их только по пропускам с отметкой «оплачено».
По воскресеньям санным путем уходили из Сима вереницы подвод в различных направлениях — в Ерал, Илек, Муратовку, Серпиевку и другие деревни. Большевики воспользовались этим. Они вместе с изделиями отправляли листовки о войне, нелегальные газеты и литературу.
В бане бабушки Волковой прекратилось позвякивание «американки». Иван Мызгин заботливо упаковал печатный станок и вместе со шрифтом вновь отвез его на кладбище к «архангелу-хранителю». Сейчас он сдавал последнюю продукцию Василию Чевардину.
— Ну, Васюха, пора мне снова покинуть родной край. Приказано явиться в распоряжение Уфимского комитета. Куда меня забросит судьба, не знаю. Жалко расставаться, а надо. Чувствую, что приближается тот решительный бой, о котором мы с тобой уже давно проповедуем. Звездочка сообщила, что жандармы усиленно «очищают» промышленные города от «подозрительных элементов». В верхах началась министерская чехарда. За два года войны сменилось четыре председателя Совета Министров. Наши именуют этот совет «Кувырк-коллегией». В царском доме, говорят, заправляет «божий посланник» — пройдоха Распутин. Министры не довольны. Нарушилось «единение» царя с капиталистами. Верхи шатаются. Низы бунтуют. Растут забастовки. Началось дезертирство из армии. Вот, брат, какие дела-то завариваются. Я заметил, что и здесь уже начинает «попахивать порохом». Госпиталь-то отсюда увезли. Видать, крепко вы в нем поработали. Спасают воинов от большевистской «заразы». В Симе появились «крысы с тонущего корабля». Я видел купеческого сына Шашкина. Такой расфранченный офицеришка! Приезжал, видимо, сообщить отцу, что его капиталам грозит опасность. Еще заметил, что в Симе появились люди в серых и зеленых шинелях без оружия.
— Люди в шинелях? В зеленых-то военнопленные, а в серых, наверно, дезертиры. Сюда пригнали около сотни мадьяр. Поместили их на Канавной улице в Ширшовском доме, — пояснил Чевардин. — Сдали их под надзор полиции и заставили работать на заводе в сборочном цехе. Народ встретил их по-разному. Одни грозились убить. Особенно женщины кричали: «А-а, ироды! Попались? Ну мы вам здесь морды раскрасим!» Конвоиры едва сдерживали напор в тот день, когда их привели со станции. Другие защищали: «Причем тут солдаты? Они сами-то не пошли бы воевать, их принудили».
Теперь все смирились. Пленные работают уже без охраны. Ходят по поселку без конвоя. Покупают продукты. Они оказались мастерами на все руки — сапожники, портные, часовщики, мебельщики, музыканты. Делают все почти бесплатно. Тычут себе в грудь пальцем и твердят: «Их арбайтер». Пытаются сказать по-русски: «майне млека», мне молока, значит. Завязывается дружба с народом.