— Вот это хорошо. Вы, конешно, не упустите удобного случая? — спросил Мызгин.
— Безусловно, не упустим. В сборочный цех к ним уже послали Сашу Чеверева. Парень надежный. Он выучил несколько немецких слов: «гутен морген, гутен так, камераде, арбайтен, их, аллес, энде» и стал совсем своим парнем среди них. Мадьяры оказались очень восприимчивыми. Многие уже кой-как объясняются по-русски.
— Это хорошо. Если среди них не окажется предателей, то вы сможете сколотить крепкую организацию.
Друзья расстались. Мызгин в тот же день уехал в Уфу. А Чевардин вернулся на завод.
ПЕРЕД БУРЕЙ
В один из морозных дней снежного января 1917 года на главной улице Сима появился солдат на костылях. Он резко выбрасывал вперед костыли и, наклоняясь на них всем корпусом, переносил левую ногу. Солдат останавливался, смахивал снег с ресниц, бороды, усов, присматривался, как бы ища дом, в который ему нужно зайти, и шел дальше.
Многие жители Сима провожали взглядом человека, отмеченного войной. Вот он остановился около дома Чевардиных. Соседи заторопились к Василию Андреевичу.
Чевардин с тревогой открыл двери незнакомцу.
— Проходите, пожалуйста. Извините, не узнаю вас.
— Вы и не знаете меня. Я к вам по просьбе вашего брата Ивана. Мы с ним вместе на фронте были. Сам-то я златоустовский. Вот по пути и заглянул к вам.
— Спасибо, что зашли. Раздевайтесь, пожалуйста. Жена, согреть надо служивого, позаботься, — засуетился Василий Андреевич, боясь задать вопрос о брате: «А вдруг убили?!!»
Фронтовик, не торопясь, разделся, сел, вытащил махорку.
Хозяйка дома быстро оделась и вышла.
— Ну вот, теперь могу рассказывать. Не с радостной вестью я к вам заглянул.
Василий Андреевич побледнел, но удержался от вопроса.
— Вот, как видите, правую ногу до колена у меня оттяпали. Снаряд рванул нас вместе с Иваном Андреичем. Обоих в госпиталь увезли. Ну я-то вот уже здесь, а он, — солдат закашлялся, — а он еще в госпитале остался. Дал мне ваш адрес и просил сказать вам, чтобы вы не волновались.
Солдат замолчал. Василий Андреевич нервно теребил седую бороду. В избу вошли соседи и вместе с ними Александр Чеверев, который крепко дружил с Василием Андреевичем.
— Можно к вам?
— Да, да, — торопливо ответил Чевардин, — проходите, раздевайтесь, присаживайтесь.
— Здравствуйте, служивый, никак с фронта? А мы думали — вернулся Иван Андреевич.
Чевардин моргнул солдату, дескать, о брате пока не говорите.
— Ну, какие новости можете рассказать нам? — спросил Чеверев. — Говорят, в Петербурге бастуют рабочие, требуют прекратить войну! Не слыхали?
— Што там говорят, не знаю. А я вот сам видел, — ответил фронтовик, — как солдаты воткнули штыки в землю и вышли из окопов навстречу немцам. Те тоже вышли. Мы встретились, обнимались, руки жали друг другу. Наши кричали: «Братцы! Долой войну!» Немцы тоже что-то кричали. А офицеры с обеих сторон по всем стрельбу открыли.
— М-да-а, — произнес Чеверев, не найдя, что сказать.
Солдат поведал о положении на фронте и настроении воинов.
— Што будет дальше, сказать не могу. Одно ясно: воевать так нельзя.
— Ну, а вы, видимо, вместе сражались с Иваном Андреевичем-то?
— Да. Вот весточку занес.
— Друзья, — прервал беседу Чевардин. — Я хотел, чтобы эту весточку не сразу узнали родные. Но пока жена не вернулась и не собрались все родственники, скажу: Иван в госпитале в тяжелом состоянии.
Глубокий вздох вырвался у гостей. Они долго говорили о своих земляках, пострадавших и погибших на фронте.
Фронтовик уехал в Златоуст, а его рассказ пошел по всем домам и цехам завода.
Весь январь прошел в предчувствии больших событий. Февраль принес разительные новости.
— Вы только послушайте, Василий Андреевич, — говорил начальник почты Разуваев при очередной встрече с Чевардиным, — царь прервал занятия Государственной думы! Чего доброго он еще ее распустит! Я вычитал еще одно любопытное сообщение. Оказывается, в Петербурге женщины громят продовольственные магазины! Еще, еще вам сообщу одну новость, — торопливо тараторил Разуваев, как бы боясь упустить слушателя. — Сегодня нашему купцу Шашкину пришла телеграмма из Петрограда от сына. Он пишет: «Все кончено. Поступай с капиталом, как тебе советовал». Что бы это значило, как вы думаете?
— Право же, не знаю.
— А я думаю: началась революция!