– Что молчишь?
– И без меня найдется достаточно скучальщиков… Хватит на твою долю страдателей. Я не из их числа…
«Нет, Рита, нет… Даже намека я тебе не дам, даже махонького намека… Что же, пустить все насмарку? Всю мою игру талантливую, изощренную, которой я хотел принести в жертву Бабкину, – слава богу, что не получилось! – притворство, которое даже ясновидящая Петракова не разоблачила, не сумела раскусить? Нет, моя тайна умрет вместе со мной…»
– Грубить хозяйке! Воспитанные люди так себя не ведут… Однако и хозяйка хороша, до сих пор гостя не посадила! Где же тебе будет удобнее… Да, пожалуй, вот здесь.
Снова, как маленького, за руку, она подвела меня к тахте, покрытой клетчатым пледом, и шутливо, но сильно толкнула на нее. Я так и плюхнулся, растянулся поперек этого персидского изобретения, угодив локтем в маленькую думку, на которой была пестро вышита не то жар-птица, не то колибри в масштабе тысяча к одному. Ноги-то у меня буквально подкашивались от усталости…
– Во-от, – приняла мое падение как нечто естественное. – Во-от, сию минуту и угощение будет… Ты что предпочитаешь, чай или кофе? Ну выбирай!
«Чай, кофе… Да из твоих рук я бы с благодарностью принял даже починкинское пойло, от которого потом чуть не умер…»
– Не надо ничего, Рита, спасибо… Мне уже правда нужно идти, я ведь только…
– Нет, нет, нет! – она положила руки мне на плечи, не давая подняться. – Я же сказала: ты – мой пленник! Значит, что? Значит, подчиняйся!
«Подержи свои руки подольше вот так, Рита, пожалуйста… Да, сердце мое от этого замерло, и я боюсь, что может оно и совсем остановиться, но пожалуйста, пожалуйста…»
– Ты извини, Рита… Не нравится мне это слово – пленник. От плена и до рабства рукой подать…
– А-а! Не хочешь быть рабом? – она тряхнула головой, и волосы ее чуть не задели меня по лицу.
Впервые так близко я их увидел. В школу она приходит гладко причесанная и на затылке такой узелок закручивает, как балерина. А тут – свободны, только схвачены округ головы золотистой тесемкой, чтобы не лезли в глаза…
– Не хочу.
– Даже моим? – сверкнула черными, опасными глазами капризная шамаханская царица, из-за которой брат может убить брата, и отец их забудет, кто виновница смерти, едва увидит ее…
Все есть у Пушкина, все. И то, что было, и что будет…
– А разве ты любишь рабов?
Она не ответила и отошла к противоположной стене, где рядком стояли пианино и стереоустановка, шикарная техника, не наша, кажется. Порылась в пластинках.
– Что тебе поставить, чтобы ты не скучал? Ты как, любишь негритянских певиц?
– А Зыкина у тебя есть?
– Кто?
– Людмила Зыкина…
– А кто это?
– Ну это наша, белая певица.
– Не-ет… – растерялась Рита. – Такой нету…
– Тогда ничего не нужно. Я только Зыкину и слушаю.
– Хорошо, тогда вот тебе… – она взяла из книжного шкафа несколько больших альбомов. – Посмотри пока живопись, а я мигом. Советую начать с импрессионистов…
И она выбежала на цыпочках из комнаты.
«Так вот где ты живешь, Рита… Или, как ты сказала, доживаешь? Не говори так больше никогда о себе! Доживают дряхлые старики, это не твое слово – доживаю… Ты – живи! Ходи, дыши, разговаривай, смейся… От этого многим делается хорошо, от того, что ты живешь. У людей в жизни смысл появляется… Ведь ты не задавака, хоть и красивая, очень красивая, по-настоящему красивая… Ты простая, добрая, веселая, юморная девчонка – я таких никогда не встречал за всю свою жизнь и вряд ли встречу… Да точно – не встречу! Нет больше таких. Вот все и очаровываются тобой, а ты никого не отталкиваешь, всем, даже тем, кто и ногтя твоего не стоит, все равно даешь какую-то надежду, и это очень правильно, хоть и делаешь ты это бессознательно. Ведь любовь придает смысл и самой серой, ни на что ни годной жизни, так что все верно, все правильно… Живи, Рита, слушай музыку, рисуй, ходи в музеи, читай стихи и вообще умные, полезные книги – может, кто-то научится тоже так жить, глядя на тебя, и станет на тебя похожим, станет чуточку лучше, чем был до того, как узнал тебя… Что ты читаешь, Рита, можно я посмотрю? Что должен прочесть человек, чтобы мог он с тобой разговаривать и не было тебе с ним скучно? Ремарк, Мопассан, Александр Грин… Бунин, Цветаева… И «Декамерон» у тебя есть? Читали, читали, как же… «Королева Марго»? Больше всего у Дюма я люблю этот роман… А рядом что? Михаил Булгаков… Ну-ка, ну-ка… Правильно, «Мастер и Маргарита», еще бы тебе не иметь этой книжки, ты ведь сама – Маргарита… Говорят, страшно интересная вещь, вот только жаль, нигде не достать… Я слышал, в Москве и других больших городах ее продают за бешеные деньги на черном рынке, ну что поделаешь, у нас такого нет… Но я найду, обязательно отыщу, во что бы то ни стало! Надо будет, и в Москву поеду, подумаешь, ночь в поезде…»
– А вот и чай! – вошла Рита с разрисованным алыми цветами черным подносиком. – Растворимый кофе у нас, оказывается, кончился, а обыкновенный я варить не умею… Ничего, что чай?
– Мне идти надо, правда, Рита…
– Ну вот, попьешь чаю, и тогда я тебя отпущу. Что же я, зря старалась?
Она поставила поднос на журнальный столик, придвинутый к тахте, потом выбежала из комнаты и тут же вернулась, осторожно ступая с носка на пятку, прижимая к животу полную пригоршню конфет. Высыпала их на столик, взяла чашку и уселась напротив меня на ковер, поджав ноги, как все шамаханские царицы и делают. И еще ей так, должно быть, удобнее смотреть исподлобья и улыбаться краешками губ…
– А ты очень похудел за каникулы, – заметила Рита. – У тебя сейчас прямо какое-то аскетическое выражение… Но тебе идет.
«Говори, говори еще, Рита… Хоть что-нибудь говори, мне голос твой запомнить нужно, чтобы в себе его держать долго-долго, вот этот голос, я прежде и не слышал его, в школе он совсем другой…»
– А почему бы тебе не зачесывать волосы вот так… Ой, ты знаешь, так тебе гораздо больше к лицу!.. Хочешь, я зеркало принесу?
– Нет, нет, не нужно…
«И еще это прикосновение запомнить… Эту теплую, сухую ладонь, узкую и нежную… Запомнить, потому что больше ты никогда не дотронешься до меня, не погладишь по голове…»
– Нравится тебе чай?
– Лучше не бывает…
– Ну, слава богу! Одни комплимент удалось выудить.
– Ты любишь, чтобы тебя хвалили?
– А ты разве нет?
«А за что меня можно было бы похвалить, милая Рита… Я ведь знаю себя, вижу сам – не за что. Может быть, это моя беда, но я выучился смотреть на себя со стороны и отказаться от этого уже не в силах… Это – счастье, вот так сидеть с тобой, только с тобой, пить чай, просто беседовать, видеть тебя, лицо твое, волосы твои сказочные, тяжелые, каштановые, золотую тесьму, что их стягивает, этот веселый оранжевый апельсин у тебя на майке, на который и глядеть-то неловко, и в то же время глаза трудно отвести… Дышать воздухом этой комнаты – счастье… Но я не заслуживаю, не имею права… Не заслужил я и глотка вот этого остывшего чая и не имею права, как Горшок, подарить тебе цветы… если бы я хоть что-то мог тебе дать! Если бы меня хоть покалечили из-за тебя! Но я сбежал в окно… А не смылся бы тогда, принял все, что мне грозило, – не от Горшка, от себя принес бы… не гвоздики Рита, не казенные гвоздики… Но и только. Когда я понял, что… люблю тебя… я тут же понял, что никогда не посмею в этом тебе признаться. Потому что заранее известно, что я – не тот, кто тебе нужен, а раз так… Понимаешь, мне легче отказаться, чем перенести твой отказ, а я в нем не сомневаюсь, мне смешно рассчитывать на другое, мне, такому, какой я есть… Ведь если я тебе хоть капельку интересен, так это потому, что я закрыт, и не знаешь ты, что мне совершенно нечего тебе дать, у меня мало что есть, и то – слишком серо, убого и примитивно, а ты… Просто ты человек добрый…»
– Ну мне пора! – поднялся я бодро с тахты. – Спасибо за угощение, все было очень…