В голове вновь прозвучали слова Зури:
«Принятие Луча никогда на самом деле не основывалось на любви к конкретному человеку. Оно основано на любви к идее».
Я открыла глаза, взглянув на море зрителей. Здесь собрались все: от украшенных драгоценными камнями королев до бедняков со впалыми щеками в их лучших праздничных нарядах. У меня осталось лишь одно бремя: будущее моего народа.
Затем я оглянулась на Дайо, через Луч спрашивая его разрешения. Он изумленно распахнул глаза.
«Пожалуйста, – убеждала я. – Только так мы сможем двигаться дальше».
Медленно кивнув, он мрачно вцепился в подлокотники трона.
Я поджала губы… и решилась.
– Я желаю, – прошептала я, хотя мой голос разносился эхо-камнем, – чтобы Лучи Энобы больше не были привязаны к роду Кунлео. Начиная с этого дня, пусть Лучи и их сила принадлежат жителям Аритсара. Следующим Лучезарным может быть кто угодно – от королевы до свинопаса, главное условие, чтобы эти двое Лучезарных были достойны и лучше всего подходили для установления мира в империи.
Сказав это, я сдула пепел с ладони.
Мелу наклонил голову. Раскосые глаза сверкнули.
– Сделано, – произнес он.
Зал взорвался потрясенными возгласами.
«Она правда сказала «кто угодно»? Но что это значит?»
«Она не могла говорить всерьез!»
Мелу посмотрел на меня.
– Осознаешь ли ты, дочь моя, – пробормотал он, – что в мире, где Луч выбирает наиболее достойных, наследования по крови не существует?
– В полной мере.
Я прочла вопрос в его глазах. Мелу знал очень многое из того, что ему никто никогда не говорил, и я задумалась, знает ли он о моем отношении к материнству. Я прикусила губу. У меня все еще не было планов на этот счет, и мне не требовался ребенок, чтобы быть счастливой. Но, загадав желание, я ощутила, как смутно шевельнулась внутри некая возможность. Без Луча ребенок не будет моим наследием – маленьким, напуганным преемником моих жизненных амбиций.
Ребенок, если я решу его завести, будет просто ребенком.
На мгновение я позволила этой мысли дрейфовать в моем сознании: я вертела ее, как головоломку, то в одну сторону, то в другую, а потом убрала и надежно закрыла в своем сердце. Она отлично там сохранится на случай, если когда-нибудь я решу снова ее открыть.
Мелу поднял сверкающую бровь. Пожав плечами, продолжил:
– Маски оба и обабирин, разумеется, сохранят свою силу. Но в соответствии с формулировкой твоего желания даже они необязательно будут выбирать мужчину и женщину. Следующими Лучезарными могут быть… действительно кто угодно.
Я кивнула, переглянувшись с Дайо:
– Знаю.
– Но как ты найдешь их?
Я широко улыбнулась ему.
– Я припоминаю некоего алагбато, который хорошо ищет потерянное. И даже если нет… – Я коснулась радужной львицы на своей груди. – Эти маски способны и сами найти того, кому предназначены.
Мелу посерьезнел.
– Есть еще один аспект твоего желания, о котором ты не подумала, – пробормотал он. – Если Луч привязан только к тем, кто лучше всего подходит, чтобы вести империю к миру, то носитель может смениться в любое время. А если правитель станет недостойным? Тогда Луч оставит его или ее и перейдет к другому носителю, и прежний Лучезарный потеряет всю силу, включая неуязвимость к смерти.
Я резко вдохнула.
– Пусть Луч уносит силу с собой, – произнесла я наконец. – Корона должна всегда принадлежать наиболее достойным.
Снова раздался взволнованный шепот.
Мелу поднял бровь:
– А если прежние советники не смогут полюбить нового Лучезарного?
После долгой паузы я ответила:
– Им не нужно любить Лучезарного. Им нужно только любить историю, которую Лучезарный собой представляет.
Мое сердце кольнуло при мысли о Зури.
– Историю о мире и справедливости любой ценой.
Толпа оглушительно загудела, на повышенных тонах принявшись обсуждать услышанное. Я закусила губу: смутно казалось, как будто я бросила медовую соту голодным муравьям. Интересно, как много времени у меня уйдет, чтобы разобраться с этим?
Но прежде чем споры перешли в беспорядки, в толпе раздался звучный голос Минь Цзя из Сонгланда. К ней присоединилась Данаи, затем Урия, и Кваси, и все остальные вассальные правители. Они пели:
Затем с самых дальних рядов подхватили песню хором в сотню голосов. Потом их стало двести, потом – триста, а потом в хоре участвовали уже тысячи. Очень скоро весь зал стоял, покачиваясь, танцуя и напевая с пылкой убежденностью: