Но самая сильная, самая давняя боль была той, которую испытывала сама гора.
Поколениями в Олоджари скапливались трагические воспоминания: человеческие истории просачивались с поверхности вниз, в самое сердце скалы, ослабляя живущего там духа. Малаки помнила, что когда-то давно, еще до Лучезарных, до императоров и королей, народы правили собой сами и забирали у нее лишь самую малость, необходимую для жизни. Истории, стекавшие тогда в кости Малаки, были наполнены музыкой: смехом сытых и здоровых людей, звоном инструментов об камень. Тела рабочих были тогда жилистыми и сильными, а не отощавшими от голода.
Малаки убрала палец. Я охнула с облегчением, когда ее воспоминания отпустили меня, и закашлялась от дыма, наполнявшего легкие. Малаки держала меня, затихнув, и на лице ее читалось нечто вроде понимания и легкого презрения.
– Чего она хочет? – прошептал Дайо, все еще цепляясь за пальцы алагбато, чтобы не упасть.
Я чуть было не ответила, что не знаю. Но поняла: это неправда. События дня сложились воедино, кусочек за кусочком, как головоломка, с которыми меня учили справляться. Гобелены в гостиной дворца. Элегантные виллы знати и разваливающаяся деревня. Крестьяне, раскачивающиеся перед горой и воздевавшие грязные руки в молитве.
– Она хочет все исправить, – произнесла я медленно. – И я это сделаю.
Я прислонила руку к гигантским пальцам Малаки, посылая ей видение будущего, полного надежды. Видение музыки и смеха, раздающихся над горой.
– Тебе больше не придется чувствовать эти истории, – сказала я ей. – Обещаю, Малаки. Но если ты уничтожишь гору, то причинишь только больше боли. Создашь больше плохих историй. Так что… дай мне время.
Я послала ей видение: сменяющие друг друга закаты и рассветы, луна, проносящаяся по небу.
– Больше – времени.
Малаки смотрела на меня настороженно. Хватка ее едва заметно усилилась.
Но когда я уже думала, что сейчас она просто раздавит нас в пыль, она вдруг тяжело вздохнула, обдав нас облаком пепла.
– ПОСЛЕДНИЙ ШАНС, – взревела она и швырнула нас с Дайо обратно к основанию горы.
Мы покатились по каменистой земле, хватая ртом воздух и собирая по пути все кочки. Оказавшись у подножия горы, мы вскочили на ноги.
Но в этот момент древнее создание исчезло в облаке обжигающих искр. Малаки скрылась в горе, забрав с собой всю лаву до последней капли.
Пока что.
Сопровождавшие нас гвардейцы немедленно бросились к нам с Дайо, проверяя, не ранены ли мы. Они заслонили нас собой от толпы ошеломленных крестьян и попытались увести прочь. Но я, не обращая на них внимания, вернулась ко входу в священную кузницу Олоджари. Горе Малаки сильно встряхнуло храм: по земле катились кусочки камня, железа и углей. Я вгляделась в арку на входе. Затем схватила с земли кусок угля.
Дайо недоумевающе на меня оглянулся.
«Тар? – его голос в моей голове был полон беспокойства. – Нам лучше уйти. На случай, если Малаки передумает».
«Не передумает, – ответила я. – Мы исправим это».
«Я не должен был подвергать тебя опасности, – добавил Дайо. – Прости. Чудо, что тебе удалось ее успокоить. Я до сих пор не уверен, что именно ты сделала».
«Мы оба остановили ее, – возразила я. – Если бы не твоя раздражающая доброта, я бы никогда не поняла, чего она хочет. – Обернувшись, я улыбнулась ему. – Похоже, из нас вышла неплохая команда, господин Император».
Он просиял: ямочки на щеках подчеркивали пятно копоти на лице.
«Похоже, что так, госпожа Императрица-Искупительница».
«Кстати… могу я одолжить твои длинные ноги кое для чего?»
Я послала видение моего намерения в разум Дайо. Он удивленно поднял брови… но кивнул, доверяя мне, как и всегда, без вопросов.
Он присел, чтобы я могла взобраться ему на плечи, и обхватил мои щиколотки ладонями, чтобы я не упала. Толпа – деревенские, жрецы, благородные и человек в маске крокодила, – смотрели, как я направляю Дайо к арке.
Затем я поджала губы, схватила уголек и вычеркнула ровно половину древней надписи.
Когда мой вандализм был закончен, благословение моей кровной династии, приносившее моим предкам немало доходов, сократилось до трех слов: