– И что же тогда, – спросила я, – вы намерены мне подарить?
– О, госпожа императрица… – Адебимпе выпрямилась и сделала изящный жест рукой. – Конечно же, мы собираемся подарить вам акорина. Это следовало сделать еще много недель назад.
Я удивленно моргнула. Но это было правдой: по традиции представители аритской знати обеспечивали Лучезарных акоринами – личными гриотами, задача которых заключается в том, чтобы обессмертить деяния своего Лучезарного в песнях. После смерти Олугбаде придворные предлагали Дайо самых талантливых своих сыновей в качестве гриотов, знаменитых ученых и умелых воинов, юных аристократов и даже младших принцев.
Я же не получила никого. Я была дочерью изгнанницы – и в лучшем случае ходячей жертвой. У меня не имелось связей или земель, которые я могла им предложить, и, кроме того, через два года я могла умереть. Я полагала, что они просто не озаботились этим вопросом. Но теперь…
– Ваш акорин, госпожа императрица. – Адебимпе неприятно осклабилась.
Придворные расступились. За их спинами стояла коренастая девочка не старше двенадцати. Волосы ее были заплетены в косички до плеч, а от уха до линии волос тянулись светлые полосы давних шрамов, как будто раны, которые так и не вылечили как следует. К груди она прижимала сверток.
Сглотнув, девочка замерла было… но тут же выпрямилась и смело встретила мой взгляд.
– Меня з-зовут… – она поморщилась, краснея, – Ад-дуке, Ваше Императорское В-величество. М-мой барабан к в‑вашим у-услугам.
Благородные тихо посмеивались за своими веерами. Дайо и Ай Лин замерли, понимая, что на самом деле кроется за этим «подарком». А именно – прямое оскорбление.
Имперские акорины обычно были взрослыми мужчинами в широких изумрудных кафтанах, учившиеся у самых талантливых гриотов империи и сдобренные десятилетиями обучения в Имперской Академии.
Крайне редко акоринами становились женщины, и никогда – заикающиеся девочки.
Она моргнула, глядя на меня. Лицо ее было песочно-коричневого цвета, а глаза – узкие, раскосые. Одеяние было очень простым: по краям ткани торчали нитки. Позже я узнала, что Адуке унаследовала кровь нескольких королевств – изокенка, возможно, метис представителей Олуона и какого-то из более светлокожих королевств, например, Морейо.
Я кивнула ей, игнорируя благородных:
– Где ты родилась, Адуке?
Она переступала с ноги на ногу.
– В О-олоджари, госпожа императрица.
Мое сердце бешено забилось. Я попыталась улыбнуться, чувствуя себя точно так же загнанной в ловушку, как и эта девочка:
– Не волнуйся, – сказала я бодро. – Это не настоящая придворная церемония, всего лишь глупое Пробуждение.
– Она не волнуется, Ваше Императорское Величество. – Улыбка Адебимпе так и лучилась злобной радостью. – Она всегда заикается. Правда, дитя?
Адуке возмущенно набрала в грудь воздуха. Потом быстро взглянула на меня и коснулась отметины на своем лбу:
– С-случился о-обвал. В ш-шахте, когда я б-была м-маленькой. Т-туннель обрушился, и… вот. Я не м-могла говорить какое-то в‑время. А потом, когда я о-очнулась, я звучала в‑вот так.
Мои щеки горели. Благородные буквально тыкали мне в лицо своей властью над жителями Олоджари. Страданиями, которые они все еще могли причинить им, если я продолжу вмешиваться в их дела.
– Мы нашли ее, когда она пела за кузницей, – услужливо вставил один из благородных. – Попрошайничала, на самом деле. У нее даже нет геле.
Он показал на голову Адуке. Большинство олуонских дам никогда не появлялись на публике без своих геле – высоких головных уборов из особым образом сложенной накрахмаленной ткани, говорившей о статусе женщины.
– Н-неправда! – возразила Адуке.
Она развернула свой оранжевый сверток: в жесткую узорчатую ткань оказался завернут потертый барабан в форме песочных часов. Полоски из козьей кожи обрамляли барабан по бокам: их требовалось дергать, меняя тональность звука.
– Моя бабушка была гриотом, – объяснила девочка. – Это ее барабан, н-но я не могла п-позволить себе ф-футляр для него. Т-так что я использую свой г-геле. Ткань накрах-хмалена и оч-очень к-крепкая, и я м-могу привязать его к с-спине, когда я…
Придворные взвыли от смеха: на их руках звенели многочисленные браслеты, плечи тряслись. Адебимпе жадно наблюдала за мной, ожидая моей реакции. Она хотела, чтобы я подскочила, завизжала, как сердитый павлин, затопала ногами и в ярости отослала Адуке прочь.
– Хватит смеяться, – сказала я тихо.
Глаза моей маски под одеянием тускло вспыхнули.