Он протягивает Минь Цзя чашу с рисовым вином, и сердце делает кульбит у меня в груди. Что-то не так. Сунхо харизматичен, как и всегда, но я вижу взгляд, скрытый за длинными ресницами. Я не верю его жемчужно-белой улыбке.
Минь Цзя поднимает чашу к губам.
– Нет!
Я с криком бросаюсь на помост и выхватываю чашу у Минь Цзя из рук. Едко пахнущая жидкость проливается из чаши на мои лицо и руки… и в следующие несколько минут для меня существует одна только слепящая боль.
Мир перед глазами теряет краски.
Когда я наконец прихожу в себя, надо мной нависает красивое, заплаканное лицо Минь Цзя. Я пытаюсь коснуться ее щеки… но ничего не происходит.
Тяжело сглотнув, я смотрю на свои перебинтованные руки. Ниже локтя я ничего не чувствую.
– Ущерб от кислоты был слишком серьезный, – шепчет Минь Цзя. – Целители сказали, что их пришлось ампутировать, чтобы избежать заражения.
Неловко спотыкаясь, я бреду к зеркалу в ее спальне: равновесие без рук удерживать сложно. Нижнюю половину лица обезобразили ожоги, и когда я пытаюсь двигать мышцами лица, голова взрывается болью.
– Они поплатятся, – всхлипывает Минь Цзя, обнимая меня сзади. – Все до единого. Я заставлю их заплатить.
Ее лицо полно решимости. Я верю моей принцессе: теперь я в безопасности. Для ее братьев скоро наступит вечная ночь.
Но я знаю и кое-что еще.
Я больше никогда не смогу танцевать со своей кистью.
– И во всем виновата я, – прошептала Минь Цзя, когда я вернулась из воспоминаний Да Сео. – Так что я перестала быть послушной сестрой и стала будущей королевой. Я устроила еще один праздник. Обнаружила, что все мои братья – за исключением Ву Ина, конечно, – были в сговоре с Сунхо. Я дала им почетные места за моим столом.
На лице ее появилось мечтательное выражение. Она убрала прядку со лба Да Сео.
– Я привела наложниц отца – его самых знаменитых танцовщиц. Они дразнили Сунхо и остальных, обмахиваясь веерами, порхая по сцене, как бабочки. В финале представления танцовщицы наклонились к каждому из моих братьев, чтобы подарить им поцелуй… – голос Минь Цзя дрогнул, но глаза оставались холодными и спокойными, – и перерезали им горло. Они украли слова Да Сео, так что в качестве расплаты я украла их голоса. Они истекали кровью, умирая на глазах у всего королевского двора. С тех пор никто больше не смел угрожать Да Сео или моей власти.
Королева откинулась на подушки, разглядывая меня и Ай Лин, пораженных историей.
– Так что, Маленькая Императрица? Все еще хочешь пустить меня к себе в голову?
Я уставилась на нее: в руках все еще звенело воспоминание о танце Да Сео, под кожей горели ее любовь и безусловная верность.
Затем я взяла с подноса масляную лампу, наклонилась к жаровне и зажгла листья кусо-кусо.
– Если ты пустишь меня в свою, – сказала я.
Мы вчетвером взялись за руки, и проклятая сага о Тарисай из Суоны началась во второй раз.
Глава 16
Запах горящих кусо-кусо мог остановить даже льва на бегу, превратив его в мурчащего домашнего кота. Но в тот момент, когда густой дурманящий запах ударил мне в нос, каждая мышца в моем теле напряглась.
Мгновение мне казалось, что я смогу рассказать правду. Что Минь Цзя поймет.
Но теперь, вспоминая свою солидную коллекцию моментов слабости и уязвимости… я осознавала, что это невозможно. Королева, может, и убийца, но ее жертвами, по крайней мере, были монстры.
Когда я ранила Дайо, он был ни в чем не виноват. Он едва выжил тогда, и с тех пор мой счет смертей только рос. Олугбаде. Таддас. Каким-то образом даже вину за резню в храме Эбуджо, устроенную абику, я взвалила на себя.
А моя мотивация? Благородная причина, заставившая меня вонзить нож в моего самого первого друга и выдать секрет, убивший и императора, и Верховного Судью?
Все ради одобрения моей матери. Ради возможности увидеть ее улыбку.
Я не могла показать Минь Цзя свою историю. Вместо этого, когда дым кусо-кусо наполнил просторный шатер, извиваясь вокруг нас зеленоватыми щупальцами… я задержала дыхание. Я вдыхала дым размеренно и медленно, пока остальные дышали полной грудью, погружаясь в транс. Наконец мои плечи тоже расслабились, но, когда перед глазами у меня начал разворачиваться сон, моя воля осталась непоколебимой.
Первой порцией воспоминаний были дни в усадьбе Бекина. Мой разум пролистал первые семь лет, которые были расплывчатым и неточными – я училась для матушки, ожидала матушку, старалась ради ее прекрасного лица, которое всегда говорило «нет, недостаточно, как жаль». Я отдаленно почувствовала, как Ай Лин, Минь Цзя и Да Сео овладевают моими воспоминаниями. Под влиянием кусо-кусо они превратились в мои копии: теперь в бледно-голубом шатре сидели четыре Тарисай вместо одной.