– Я утомил тебя, дитя? – спросил вдруг Кваси с искренним беспокойством.
Внезапно в лавке воцарилось молчание. Главная портниха и ее помощники уставились на меня с тревогой.
Только сейчас, словно выйдя за пределы своего тела, я осознала, что стою, согнувшись от боли, и со стонами массирую виски.
– Позовите целителя! – испугалась главная портниха.
– Нет, – возразила я. – Это пройдет. Я в порядке.
Работники лавки ахнули: отметки Искупительницы у меня на коже стали пульсировать и меняться, вспыхнув зловещим синим светом.
Грязный ребенок появился в углу лавки. Я почти не удивилась – к этому моменту я уже привыкла к видениям. Но оджиджи появлялись все чаще. Они не давали мне ни минуты покоя и никогда не позволяли довольствоваться настоящим.
«Ты делаешь недостаточно, – повторил ребенок. – Мы хотим справедливости. Заплати за наши жизни».
Этот, похоже, был из Сонгланда. Его полупрозрачное лицо было испачкано землей. В животе свинцовым комом осело чувство вины. Я прошипела себе под нос:
– Я и так стараюсь изо всех сил, разве не видишь?
Ребенок пошатнулся и исчез. Татуировки погасли и снова застыли неподвижно.
Я схожу с ума, подумала я спокойно. Я очень, очень больна. Часть меня знала, что я должна кому-то об этом рассказать. Может, написать Кире, или сознаться в своих видениях Дайо, который волновался за меня все больше. Но что они могут сделать? И, если уж честно… так ли это важно? Когда я войду в Разлом, то перестану чувствовать совсем. В том числе и боль.
Я тут же отбросила эту мысль, сама себе удивившись. Я ведь собиралась вернуться из Подземного мира. Ву Ину и Е Юн это удалось. И я обещала Дайо, обещала всем, что я постараюсь.
Но мысль осталась.
«Ты почти наверняка умрешь».
За последние несколько месяцев у меня появилось зловещее подозрение относительно настоящих целей оджиджи. Насчет того, почему они никогда не бывали довольны, и почему я всегда делаю недостаточно, почему я должна заплатить за их жизни.
В глубине души я знала: они хотят не только справедливости. Они хотели мести – компенсации за потерянные жизни. За уже пролитую кровь. И хуже всего было то, что я их за это не винила.
Я даже не была уверена, так ли они неправы.
Кваси успокаивающе положил мне руку на плечо, вглядевшись в мое лицо слезящимися глазами.
– Это та ужасная лучевая тоска, о которой я слышал?
– Нет. Я ей больше не болею.
Это правда: я узнала об этом случайно, когда навещала Минь Цзя и Да Сео в Сонгланде. Симптомы лучевой тоски не появлялись с тех самых пор, как я помазала Дайо несколько месяцев назад. Наши Лучи, похоже, уравновешивали друг друга, позволяя мне путешествовать без компании братьев и сестер. Частично я чувствовала себя виноватой от того облегчения, которое это открытие мне принесло. Я любила своих названых братьев и сестер. Но за последние несколько недель любое занятие, не связанное с работой – с вассальными правителями, подготовкой к Собранию и попытками угодить оджиджи, – наполняло меня беспокойным нетерпением.
«Они слепы, и ты одинока. Справедливости. Мы требуем справедливости».
«Ты должна беспокоиться вместо всех, кому все равно».
– Просто голова болит, – заверила я Кваси, слабо улыбнувшись. – В последнее время такое бывает все чаще.
– Неудивительно, – ответил он с упреком. – В мешки у тебя под глазами можно уложить все наши покупки за сегодня. Неужели ты совсем не спишь, дитя?
Я отвела взгляд.
– Я в порядке, – сказала я. – Просто много дел. Знаете, как это бывает: заседания суда, королевские дела…
И попытка договориться с армией призраков.
– Я, может, и король, – ответил Кваси, – однако даже я знаю, что правитель не может делать абсолютно все. Нужно уделять время веселью!
Он махнул рукой, показывая на яркие ткани, выставленные в лавке вокруг. Но, увидев мой остекленевший взгляд, проворчал:
– Ты считаешь меня поверхностным дураком.
Я покачала головой:
– Нет ничего поверхностного в умении ценить красоту.
Кваси мне нравился, я хотела его порадовать. Так что я снова стала рассматривать ткани, притворяясь, что примериваюсь к каждой. Когда я остановилась возле одной стопки, Кваси издал одобрительный звук.
– Это ниамбийский текстиль, – сказал он гордо. – Отражает судьбу носителя.
Когда я коснулась стопки, он наблюдал за моим лицом, стараясь не выдавать никаких эмоций. Но меня растили в Детском Дворце: я знала, что это проверка.