— Ты хороша, Мила Бьянки. Это я отдам тебя должное. Я недооценил тебя.
— Я не знаю, о чем вы говорите.
— Знаешь. — Он делает шаг вперед, а я — назад. — Ты. Девушка, которую он спас. Ты — единственное хорошее, что мой сын считает своим достижением в жизни. И ты подыграла ему. Заставила его поверить, что он способен на большее, чем есть на самом деле.
— Алекс способен на гораздо большее, чем вы ему приписываете.
Гидеон не убежденно бормочет:
— Ты намекаешь, что я не знаю своего сына?
— Может, и знали. Но судя по вашим словам, я не уверена, что знаете сейчас.
Он цокает.
— Интересно. Глупая шлюха думает, что у нее есть мозги.
— Я не шлюха. — Эти слова вырываются сквозь стиснутые зубы. — И я умнее, чем вы думаете. Вы ничего обо мне не знаете.
Я ненавижу, когда люди недооценивают меня только потому, что я ношу короткие юбки и не стесняюсь своей уверенности. То, что я делала или не делала со своим телом, только мне одной судить, и это ничего не говорит о моем интеллекте.
Гидеон подходит ближе, и от его духов с ароматом бука у меня переворачивается желудок.
— Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь.
— Я тоже.
Жар в его глазах угасает.
Может, мне не стоило открывать рот. Но я устала подчиняться и молчать, чтобы успокоить окружающих мужчин. Я устала вести себя мило. Неважно, что Гидеон Ланкастер — самый влиятельный человек в Бристоле и что я действительно не хочу воевать с семьей Алекса. У меня есть самоуважение и характер.
Если Алекс действительно так думает, то он поймет. Я не позволю его отцу так со мной разговаривать. Особенно когда не только у меня есть секреты.
— Ты ничего не знаешь, — грозно бросает Гидеон.
— Я знаю, что вы используете своего сына для грязной работы. — Я поднимаю подбородок, ненавидя то, что он приближается. — Я знаю, что единственная причина, по которой вы притворяетесь, что заботитесь о нем, — это потому, что вам это выгодно. Алекс, возможно, слишком уважает вас, чтобы не видеть, как вы его используете, но я вижу.
— Ты не имеешь представления о моих отношениях с сыном и о том, что я для него сделал. Он болен. Ему нужна помощь. Я ему в этом помогаю.
— Правда? — бросаю вызов. — Или вы просто помогаете себе? Пока на руках Алекса кровь, ваши руки чисты.
— Сильные обвинения для девушки, которая ничего не знает. — Глаза Гидеона блеснули. — Я люблю своего сына.
— У вас забавный способ это показывать.
— А ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Он снова приближается ко мне, и я отступаю к столешнице. — Я защищал своего сына. Не только от Дома, но и от самого себя. Когда он совершил ошибку, кто, по-твоему, был рядом, чтобы прикрыть его? Кто помог ему справиться с гневом? Кто помог ему понять, кто он на самом деле? Кто следил за тем, чтобы он не сбился с пути, когда начал терять его?
Гидеон прижимается еще ближе, и его жар ошеломляет меня.
— Любопытство — опасная вещь, Мила. — Он цокает. — Особенно когда ты не знаешь, где правда.
— Вы знаете правду? Вы говорите об Алексе, как будто он все еще тот мальчик, который совершил ошибку — или сошел с ума — или как вы там считаете. Или, что еще хуже, вы говорите о нем, как о своей марионетке. Он взрослый мужчина, который может сам принимать свои чертовы решения. У вас больше нет права голоса.
— Вот в этом ты ошибаешься. У меня всегда есть право голоса. — Гидеон хватается за стойку позади меня, прижавшись слишком близко, чтобы мне было некомфортно, и не давая мне уйти. — Потому что в конце концов, я тот, кому он доверяет. Я тот, кто убирает за ним. Я даю ему ясность. А ты только создаешь еще больше путаницы.
— Я люблю его.
— Я уверен, что ты так думаешь. Но не заблуждайся, это не продлится долго. Алекс Ланкастер не будет с таким карнавальным мусором, как ты.
Я сжимаю руки, опираясь на стойку позади себя.
— Это угроза?
— Возможно, и я советую тебе прислушаться.
Мы уже перешли от любезностей. Перестали притворяться, что этот разговор не перешел все границы. Я не хочу воевать с семьей мужчины, которого люблю, но они не будут так со мной обращаться.
И я не позволю им так обращаться с Алексом.
Гидеон говорит о нем, как будто он не самостоятельная личность. Просто продолжение болезненных прихотей Гидеона. Неудивительно, что Алекс не мог понять ничего, кроме боли, до того, как попал в Монтгомери. Его подготовили. И каждый раз, когда он чем-то интересовался, его отец, вероятно, манипулировал этим.
— Ты будешь держаться подальше от моего сына, — угрожает Гидеон.