Ее соседки уехали на лето, и каждый сантиметр воздуха пахнет ею. Это притягивает меня. Душит. Притягивает к ее спальне с каждым ударом сердца.
Дверь ее спальни заперта, хотя обычно она не закрыта, и я задаюсь вопросом, не беспокоит ли ее то, что она одна в общежитии. Не волнует ли ее, кто может найти ее во сне и что с ней сделают.
Не волнуйся, мой ангел. Здесь нет никого, кроме меня.
Я убедился в этом.
Вынув из кармана второй ключ, я вхожу в ее спальню. Вентилятор, освежая воздух, создавая мягкий гул, который, вероятно, помогает ей заснуть. Ветер раздвигает занавески, разделяя их пополам и пропуская мягкий свет луны.
В отличие от большинства ночей, когда я прихожу сюда и ее комната безупречно чиста, сегодня на полу разбросана одежда, а на столе валяется косметика. Книги на тумбочке открыты и сложены стопкой.
Она чем-то обеспокоена.
Обойдя кровать, я вижу, что сверху лежит книга мемуаров Кетчума Пирса, одного из основателей дома Сигмы. Она снова ищет ответы на вопросы о смерти своей подруги, но здесь она их не найдет.
Я закрываю книгу и останавливаюсь у кровати.
Одна из ее обнаженных ног высунута из одеяла, и она лежит на спине, одетая только в кружевное нижнее белье и майку. Темные линии ее бровей сжаты, что делает их более острыми.
Обычно я бы отошел и смотрел, как она спит, пока ее лицо не расслабится, но сегодня я не могу от нее оторваться. Я не могу удержаться, балансируя на тонкой грани между тем, что мне нужно, и тем, что это с ней сделает.
Протянув руку, я касаюсь кончиком пальца ее бедра, где майка приподнялась, обнажив живот. Теперь, когда я знаком с тем, что находится под ней, мне требуется все мое самообладание, чтобы не исследовать ее ниже.
Вместо этого я поднимаюсь вверх, лаская ее ребра, гладя мягкий изгиб под возвышением ее груди.
Она напевает, когда я кружу вокруг ее пупка. Дразню ее живот, бока. Вверх и над одной грудью, останавливаясь на возвышенном соске, прежде чем перейти к другой. Ее дыхание углубляется, и ее щеки заливаются румянцем.
Я мог бы заменить ее кошмары удовольствием. Погрузиться в ее тело, как будто я плыву по ее снам. Она отдалась мне однажды, и если она думает, что это все, что она могла предложить, я заставлю ее понять, как она ошибается.
Продолжая путь, я поднимаюсь выше, к ее ключице. Провожу подушечкой пальца по шраму, который портит ее кожу с правой стороны. Я отчаянно хочу снять с нее всю одежду и узнать, что еще украшает ее тело.
Видит ли она свои собственные недостатки с таким же любопытством, с каким смотрит на мои шрамы?
Дразня впадину на ее горле, я подумываю отступить. Исчезнуть в темноте, как я обычно делаю, когда она успокаивается.
Но теперь она моя, и я не могу сдержаться, обхватывая ее горло пальцами и забирая то, что она мне дала.
Ее тело.
Ее доверие.
Ее душу.
Я не сжимаю ее так сильно, чтобы лишить ее воздуха, но достаточно, чтобы вырвать ее из сна и заставить очнуться.
Зеленые глаза Милы широко раскрываются, и все ее тело напрягается. Ее руки летят к моему запястью. Ее взгляд сужается, пока она осознает, кто стоит над ней. В ее глазах вместо ужаса читается вопрос. Ответ, на который она знает дольше, чем позволяет себе признать.
Она моргает, и я жду, когда она начнет сопротивляться. Бояться меня. Если бы она только знала, как сильно я хочу сжать ее пальцы еще сильнее. Как сильно я хочу украсть каждую каплю ее души. Тогда она бы поняла, что я не лучше тех ответов, которые она ищет.
Ее язык скользит по полной нижней губе, и я хочу наклониться, чтобы снова почувствовать ее вкус.
Наблюдать за ней — это одно.
А обладать ею — совсем другое.
— Ты здесь. — Она сжимает свои идеальные губы, пытаясь осознать происходящее.
Я киваю, когда слеза скатывается по ее щеке. Прекрасная трещинка в ее отполированном фасаде, я поднимаю руку, чтобы стереть её.
— Тебе приснился кошмар. — Я поднимаю большой палец, и он блестит от влаги ее слез.
— Мне каждую ночь снятся кошмары.
— Я знаю. — Я сажусь на ее кровать, хотя должен уйти.
Я не должен был приходить сюда и будить ее. В конце концов, башня наклонится, и все рухнет, как всегда. В ее интересах бояться меня.
Так почему же она тянется к моей руке? Она прижимает ее к груди, к сердцу. Мила — это одни мышцы, кровь и паника.
Такая маленькая.
Такая хрупкая.
Один сильный толчок — и я мог бы проломить ей все ребра, чтобы обхватить руку тем органом, который так меня очаровывает. Я мог бы без вопросов сделать ее сердце своим.