Алекс даже не удосуживается ответить, обходит мою машину и садится на место пассажира.
— Ну ладно, — ворчу я, садясь на водительское место.
Не то чтобы я не хотела, чтобы он поехал со мной, но я не хочу, чтобы он думал, что я слабая и нуждаюсь в том, чтобы за мной следил кто-то, как за девушкой в беде.
Алекс смотрит в окно, пока я еду к дому его родителей. Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что он нервничает из-за того, куда мы едем. Его плечи выпрямляются с каждым поворотом, а костяшки пальцев белеют от того, как сильно он сжимает бедра.
Хотя я не могу понять, почему.
Его родители оплатили его лечение. И, по словам Пейшенс, обеспечили ему все, что он мог пожелать после того, что произошло. Я всегда думала, что он близок с ними, даже если Пейшенс не была.
Когда пальцы Алекса сжимаются в кулак в десятый раз, я решаюсь протянуть руку и положить ладонь на его левую руку, полностью готовая к тому, что он отдернет ее, когда моя кожа коснется его шрамов.
Алекс вздрагивает от моего прикосновения, он опускает взгляд на нее. Но вместо того, чтобы отдернуть руку, он повернул ее так, чтобы наши ладони соприкоснулись. Это был небольшой жест, но тот факт, что он его принял, не ускользнул от моего внимания.
Мое внимание возвращается к дороге, когда Алекс медленно переплетает наши пальцы. С ним всегда есть грань. Грань, которую я отчаянно хочу пересечь, как бы я ни старалась уважать его границы. А он держит меня на другой стороне.
Когда я поворачиваю на последний поворот в район Ланкастеров, я возвращаю обе руки на руль и следую по длинной дороге, которая тянется вдоль их участка. Проходит немало времени, прежде чем мы наконец добираемся до главной подъездной дороги, и когда мы подъезжаем, перед нами возвышается ворота, отделяющие участок от дороги.
У моих родителей никогда не было таких денег, поэтому я надеюсь, что не будет видно, что я здесь не в своей тарелке.
Тротуар сменяется кирпичной мостовой, образующей красивый контраст с большими железными столбами, обрамляющими ворота. Я уже собираюсь нажать кнопку, чтобы опустить окно, когда ворота распахиваются.
Алекс напрягает челюсть, когда я снова трогаюсь с места.
Подъездная дорожка почти такая же длинная, как дорога, которая огибает северную сторону участка. Она извивается и поворачивает вместе с линией деревьев, пока не появляется дом.
Дом — это еще мягко сказано.
Он четырехэтажный и занимает всю центральную часть участка. Белые кирпичные арки обрамляют каждое высокое окно, а серая крыша совершенно новая. Шифер почти серебристый, так блестит на солнце.
После того как я однажды побывала в доме родителей Тил, я решила, что меня уже ничем не удивить. Но дом Ланкастеров заставляет дом Донованов казаться невпечатляющим.
Я не осознаю, что замерзла, пока Алекс не открывает дверь и не вылезает первым. Он наклоняется на заднее сиденье, чтобы взять сумку с книгами с пола, а затем обходит машину, чтобы открыть мне дверь.
— Спасибо. — Я вылезаю, но он ничего не отвечает.
Он даже не кивает в ответ, закрывает дверь и остается рядом, пока я иду по дорожке. Дверь открывается, прежде чем мы доходим до нее.
— Алекс. — На улицу выходит блондинка, и я сразу узнаю в ней Урсу Ланкастер, мать Алекса.
Я видела фотографии ее и его отца, Гидеона, но даже если бы не видела, то Пейшенс очень похожа на нее. Белокурые волосы, завязанные в хвост посередине головы, острый нос и скептический взгляд.
Урса идет к нам. Ее бледная кожа делает золотистые глаза еще ярче. Когда ее взгляд перескакивает с меня на Алекса, ее брови слегка сходятся.
Я жду, что Урса бросится к сыну и обнимет его, но она останавливается в паре шагов от него, покручивая крест, висящий на ее ожерелье.
— Ты не сказал, что зайдешь. — Ее первоначальное возбуждение сменяется чем-то другим, когда она оглядывает пустой подъезд. — Конечно, это не проблема. Я попрошу Саманту приготовить обед.
Алекс молча смотрит на мать.
— Все в порядке. — Я делаю шаг вперед, когда понимаю, что Алекс не собирается ничего ей говорить. — Мы просто завезли несколько книг по просьбе Пейшенс.
Я снимаю сумку с плеча Алекса, и он не делает ничего, чтобы меня остановить. Если бы не поднимающаяся и опускающаяся грудь, я бы поклялась, что он статуя. Статуя, которая выглядит почти раздраженной, глядя на свою мать.
— Пейшенс? — Урса поднимает брови и обращает внимание на меня. — Конечно, она забыла их вернуть.
В ее голосе слышны яд и раздражение.
Пейшенс — отличная ученица. Она никогда не попадает в неприятности. Она слепо следует правилам. И теперь я понимаю, откуда взялись эти заоблачные ожидания.