Я никогда этого не делал.
Еще одно разочарование в длинном списке, наверное.
Дойдя до нижней ступеньки, я не поворачиваю налево, как обычно, к архиву. Вместо этого я поворачиваю направо, к отделению строгого режима.
Там нет медсестер. Нет врачей. Только камеры. А поскольку уже прошло время ужина, до утра никто не вернется, чтобы раздать еду или лекарства.
Этот коридор пробуждает воспоминания. Здесь я оказался, когда впервые попал в Монтгомери. Здесь врачи резали, разрезали и пришивали меня, как будто я был лоскутным чудовищем, которого возвращают к жизни. Они пытались понять, что осталось от плоти, что еще не ушло из разума. И им пришлось усыпить меня до состояния почти полной парализации, чтобы я не напал на них.
Только когда я научился лучше скрывать, насколько я сломался, меня отправили наверх.
Но здесь, внизу...
Я глубоко вдыхаю и почти ценю эту развращенность. Болезнь. Бетон и размытые границы. Несанкционированные процедуры и отсутствие камер.
Дом.
Здесь обитает настоящая болезнь.
Это был лишь вопрос времени, когда Риччи окажется за одной из этих дверей. Его попытка дотронуться до Милы во дворе была не первой, когда он положил глаз на красивую девушку, пришедшую в гости. Как бы я ни ненавидел его за то, что он подошел так близко — почти коснулся кончиками пальцев волос Милы, когда бросился на ее горло, — я благодарен, что это привело его сюда, где никто не слышит его криков.
Я дохожу до последней камеры и останавливаюсь, чтобы заглянуть в окно. Риччи свернулся калачиком на своей койке. Одеяло отброшено в сторону, простыня скомкана и спадает с кровати. Жалко, как легко это сделать. Достаточно одного движения дубликата ключа-карты в моей руке, чтобы я смог войти. С этим ключом я могу попасть в любой уголок Монтгомери.
Риччи едва заметно шевелится. Пациентам в подвале дают лекарства до предела. Они настолько под кайфом, что не могут понять, который час и какой день.
Он, наверное, думает, что дверь открыла медсестра, принесла еду или лекарства. Поэтому он едва вздрогнул, когда я сорвал с него простыню. Риччи поднялся на локтях от внезапного движения. Его затуманенные глаза сфокусировались, когда я схватил простыню и закрутил ее в руках, пока она не стала тугой веревкой.
Ему требуется несколько секунд, чтобы осознать, что я стою перед ним, и он наконец подскакивает и садится. Инстинкт самосохранения берет верх, но уже слишком поздно.
Рывком обеих рук я обвязываю Риччи шею веревкой из простыни.
Ногти впиваются в меня. Зубы скрежещут, как у дикого зверя. Я получаю удар локтем в бок, и я должен отдать ему должное за то, что он хотя бы попытался, даже если это не замедлит меня и не принесет ему никакой пользы.
Риччи привык нападать на беззащитных женщин, которые не замечают его приближения. В этой схватке он оказался застигнут врасплох и не нашел себе равного.
В последней попытке вырваться, Риччи с силой отталкивается от кровати, отбрасывая меня на стену. Воздух вырывается из моих легких, но я не ослабляю хватку на простыне, пока Риччи начинает задыхаться. Его колени подкашиваются от нехватки кислорода, и он падает лицом вниз на матрас. Используя преимущество, я ставлю колено ему на спину и сильнее затягиваю простыню вокруг его шеи.
Он цепляется за матрас, цепляясь за последние остатки своей жалкой жизни.
Наверное, я не должен получать удовольствие от того, что он корчится, от того, что я наблюдаю, как он борется.
Но после визита в дом родителей у меня появилось какое-то зудящее чувство. Это раздражение просило выйти наружу. Это была последняя капля, которая заставила меня вернуться к Риччи. Он, возможно, не задумывался о девушке с темными волосами во дворе, но я задумывался.
Он посмотрел на то, что принадлежит мне. Попытался прикоснуться к тому, что принадлежит мне.
В какой-то момент Риччи должен сдаться, потому что его тело безжизненно, когда из моего поля зрения исчезает картина крови. Запах мочи наполняет комнату, когда его тело извергает остатки своего жалкого существования.
Поднимать его тело после смерти было сложно, но не невозможно. Не потребовалось много времени, чтобы прикрепить простыню к прочной трубе на потолке и поднять его. Жалкая попытка сделать так, чтобы это выглядело как самоубийство. Не моя лучшая работа, но они поверят, чтобы не привлекать сюда полицию.
Если бы у меня было больше времени, я бы нашел способ вытащить Риччи из Монтгомери, прежде чем убить его, чтобы медленно расчленить его на берегу озера Рочестер. Посмотреть, сколько я смог бы отрезать, прежде чем он наконец сдался бы смерти.