МИЛА
Огни карусели ярче, люди спускаются с лошадей. В суматохе Алекс не ведет меня к краю, как я ожидала. Он тянет меня к центру.
Мы сходим с главной платформы на другую, которая не вращается, как остальные.
Я открываю рот, чтобы сказать ему, что мы не можем здесь быть, но он прижимает меня к зеркалу, открывает панель и тянет меня в круглую комнату.
В центре карусели темнее, и пространство тесное. От одной стороны до другой всего около двух метров. В центре находятся шестерни, которые приводят карусель в движение, а вокруг них проходит узкая дорожка.
Все пространство обшито зеркалами в слоновой кости, через которые можно видеть карнавал вокруг нас.
— Они не могут нас увидеть, — успокаивает меня Алекс, подтверждая мои мысли.
— Я никогда раньше не была в этой части карусели. — Это удивляет даже меня, ведь я видела все уголки почти всех аттракционов на карнавале.
Хотя этот немного больше, чем карнавал, который устраивают мои родители. Не могу себе представить, сколько труда потребовалось, чтобы все это перевезти.
Алекс наблюдает, как я хожу по маленькому кругу вокруг шестеренок. Я прослеживаю изогнутые края зеркал от пола до потолка, пока не останавливаюсь перед ним.
— Ты действительно пришел сегодня. — Моя улыбка искренняя, уязвимая и пугающая.
Он заправляет мне волосы за ухо. Удивительно нежный жест от человека, который, как я знаю, способен на все, кроме этого.
— Ты же этого хотела.
— И это имеет значение? — Я смачиваю губы. — Все, что мне нужно, — это попросить тебя прийти, и ты придешь?
— Что-то в этом роде. — Он ухмыляется.
Нет... улыбается.
Это просто потрясающе.
Вокруг нас лошади начинают кружиться. Шестерни скрипят, заполняя тишину. Металл скрежещет, когда карусель набирает скорость, а я стою неподвижно в центре с Алексом. Окруженная масками и играми, в то время как Алекс снял свою ради меня.
Он показал мне частичку правды. Подарил мне свой голос.
— О чем ты думаешь? — Алекс касается моего лица костяшками пальцев.
Он редко позволяет мне прикасаться к себе, но сам без проблем исследует меня.
— Когда мы были в доме твоих родителей, ты ничего не сказал своей маме.
— Мне нечего ей сказать.
— Ни ей, никому?
— Никому, наверное.
— Но со мной ты разговариваешь?
Его пальцы скользят по моей шее, остановившись на середине горла.
— Ты не просто кто-то для меня, Мила Бьянки.
Я действительно не знаю, как это понять, но надеюсь, что темнота в комнате скрывает румянец, заливший мои щеки.
— Я единственный человек, с которым ты разговаривал после суда?
Алекс кивает, и я беру его руки, которые опустились по бокам. Я ценю, что он не отдергивает их, когда я переплетаю наши пальцы.
— Спасибо, что доверяешь мне. — Я не могу представить, как это трудно для него и почему он решил довериться мне.
Но я приближаюсь к нему, и Алекс делает то же самое.
Что это значит, если травма сближает двух людей?
Это токсично?
Мне это важно?
Мы оба слишком разбиты, чтобы исцелиться, поэтому ни один из нас не ищет кого-то, кто сделает его цельным. Я бы согласилась на кого-то, кто принесет мне покой в этом безумии. Кто не вздрогнет, когда я случайно порежу его своими острыми краями.
Я провожу по шрамам на тыльной стороне ладони Алекса, и прощупываю его тьму. Проверяю края, чтобы понять, где мои соединяются с его.
Карусель вращается, и он подходит ближе, так что я прижимаюсь к зеркалу в тесном пространстве.
— Карусель была моим любимым аттракционом в детстве, — говорю я, откинув голову назад на зеркало. — Это было самое близкое к верховой езде, что я могла себе представить. Это было также единственное место, где мир мог вращаться без контроля, и я просто вращалась вместе с ним. Смешно, в чем дети находят утешение.
— Для меня в тебе нет ничего смешного, Мила.
— Спасибо за такие слова. — Я сжимаю губы. — Но мое детство было не совсем обычным. В то время как большинство подростков занимались спортом и ездили на экскурсии, я была окружена клоунами, ножами и акробатами.
— У меня был спорт, и, может, я бы предпочел это. — Алекс смотрит мимо меня, на оживленный карнавал по другую сторону стекла.
— Почему ты так говоришь?
— Я ненавидел играть в баскетбол, когда был маленьким. — Его взгляд возвращается ко мне. — Не то, чтобы кто-то замечал, я был хорош в притворстве. Но я ненавидел каждую секунду игры. На меня смотрели так много глаз, и я знал, что однажды они увидят, как я оступился.