С тех пор, как я впервые посетила Алекса, я иногда просыпаюсь от его запаха, витающим в воздухе моей комнаты. Мое воображение дразнит меня неизвестным мне комфортом, и этого достаточно, чтобы я после первого визита активно избегала приходить сюда.
В то время как большинство людей боятся Алекса Ланкастера и слухов, которые ходят вокруг него, меня он притягивает больше всего на свете. Мне интересно, каково это — быть результатом чужих ошибок и жить с этим.
Пейшенс застывает в дверном проеме его комнаты, и я чуть не натыкаюсь на нее.
— Тил? — Она напрягается и вскакивает с дивана напротив кровати Алекса.
Тил часто бывает здесь, когда ее терапевт работает в этом здании, и она знает Алекса и Пейшенс с детства. Но учитывая, как Тил ведет себя в последнее время, и растущее напряжение между ней и Пейшенс из-за Деклана, я не удивлена, что ее улыбка скорее натянутая, чем дружеская, когда она подходит к нам.
— Привет, — Тил перекидывает сумку через плечо. — У меня была встреча. Надеюсь, ты не против.
— Ничего страшного. — Пейшенс хмурит брови, и ее тон не соответствует ее словам.
Очевидно, моя попытка наладить мир между Пейшенс и Тил на карнавале провалилась. И даже если бы она сработала, вчерашний вечер обязательно снова все перевернул бы с ног на голову, когда Тил исчезла с Декланом на вечеринке Сигмы Син.
Улыбка Тил исчезает.
— Ну, мне пора.
— Подожди. — Пейшенс останавливает ее, между ними витает напряжение.
Я прохожу мимо, чтобы дать им немного пространства.
— Я подожду здесь.
Ни одна из них, похоже, не слышит меня, когда они выходят в коридор, чтобы поговорить.
Я ворчу, направляясь в комнату Алекса. Я слишком поглощена постоянной борьбой между моими подругами, чтобы осознать, что совершила огромную ошибку. Каждый раз, когда я приходила в лечебницу Монтгомери, Пейшенс действовала как барьер. Но когда я замираю посреди комнаты и замечаю Алекса, сидящего на кровати, я ясно понимаю, что мы совершенно одни.
Он не поднимает глаз, но от него исходят волны осознания. Тревога нарастает вместе с давлением, витающим в воздухе. Без Пейшенс, которая могла бы разрядить обстановку, я слышу каждое скрежетание его карандаша по странице дневника. Каждый щелчок кондиционера, работающего через вентиляционные отверстия.
Алекс одет в свои обычные серые спортивные штаны и белую футболку, выглядит как всегда хорошо. Его грязно-русые волосы вьются над лбом. Иногда его золотистые пряди кажутся темнее. Но солнечный свет, проникающий через окна, подчеркивает каждый блик.
Он не обращает на меня внимания, когда я разминаю ноги и вхожу в комнату, садясь на мягкую скамейку у дальнего окна. Он продолжает писать в дневнике, погруженный в свой мир.
Пейшенс рассказала мне, что Алекс рисовал и писал, когда был моложе, но дом Сигмы лишил его этого увлечения. Наверное, это хорошо, что он снова этим занимается.
Справа от Алекса стоит поднос с нетронутой едой. Половина блюд серого цвета и выглядят несъедобной, что объясняет, почему он не стал это есть.
Из-за стены за его кроватью раздается ровный стук.
Тук.
Тук. Тук.
Тук.
Тук. Тук.
Это бесконечно и нервирует.
— Что там происходит? — спрашиваю я, в основном сама себя, глядя на стену за его спиной, пока стук продолжается. — Как будто в этом месте и без того не хватает причин, чтобы свести человека с ума.
Алекс приостанавливает движение карандаша по странице, и мое сердце замирает.
Я действительно сказала это вслух?
Алекс слегка поднимает подбородок, и его взгляд, встретив мой, поражает меня как молния. Он меняет все мое существо. Превращает песок в стекло и отскакивает от каждого нервного окончания.
Он смотрит на меня.
Нет, "смотрит" — это слишком слабое слово, когда его взгляд высасывает весь кислород из моих легких.
Я никогда не видела, чтобы Алекс смотрел на что-то больше, чем на стену, книгу или свою сестру. Но сейчас он смотрит на меня.
Его глаза карие, как на многих фотографиях, которые Пейшенс хранит в нашей комнате в общежитии. Но ни одна линза не может запечатлеть его точный оттенок зеленого с золотистым оттенком. Реки цвета, которые колышутся и меняются под лучами солнца, пробивающимися через окно. Цвета, которые переплетаются и скручиваются, как ткань гобелена.
Такой насыщенный цвет, поглощенный тьмой, которая таится под ним.