На виду остаются шрамы, и не только те, которые я вижу глазами, но и те, что существуют глубже. Боль, которую он причинил и перенес.
Я подтягиваю платье до талии, сажусь и снимаю его полностью.
Я тянусь к ножу, привязанному к бедру, но Алекс кладет руку на мою, не давая мне его достать.
— Оставь его. — Он расстегивает ширинку. — Я хочу думать о том, что ты делала с ним, пока скакала на моем члене.
— Ты больной.
На его щеках появляется мрачная улыбка.
— Ты даже не представляешь насколько.
На этот раз я думаю, что он прав.
Алекс снимает штаны, и мой взгляд падает на его твердый член. Он всегда был для меня недосягаем, поэтому я ценю то, как он стоит передо мной сейчас, позволяя мне видеть его. Я протягиваю руку и глажу его от основания до кончика, наслаждаясь тем, что он мне позволяет.
— Твои прикосновения. — Он обхватывает мою руку и сжимает ее вокруг своего члена. — Ты даже не представляешь, что это со мной делает.
— Да? Наверное, это неизбежно, когда долго обходишься без этого. — Я прикусываю нижнюю губу. — Сколько времени прошло до меня? Ты воздерживался с тех пор, как тебя отправили в Монтгомери, да?
Алекс замирает, снимает мою руку с себя, чтобы схватить меня за бедра и перевернуть, так что я оказываюсь сверху.
— Да, — отвечает он, поднимая член под меня.
Но когда он пытается вонзить меня в себя, я сопротивляюсь, решив для разнообразия поиздеваться над ним. Я опускаюсь на сантиметр — достаточно, чтобы почувствовать широкое растяжение, — а затем отстраняюсь.
— Бля, Мила. — Когда я повторяю это, вены на его шее напрягаются.
— Сколько? — спрашиваю я снова, на этот раз опускаясь еще на сантиметр, прежде чем отказать ему.
Алекс сжимает мои бедра так, что становится больно, но я не обращаю внимания на это. Мне нужна эта боль. Это напряжение. Его глаза встречаются с моими, и когда я пытаюсь подняться, он останавливает меня.
— Двадцать два года, — наконец отвечает он, хватая меня за бедра и опуская на свой член.
Звуки превращаются в белый шум, пока мое тело растягивается для него. В ушах звенит, пока я осознаю, что он только что сказал.
— Что? — Я, наверное, ослышалась, потому что Алекс не мог быть девственником.
Алекс садится, обнимая меня за талию. Его член погружается глубоко, и я чувствую себя полностью заполненной, когда он целует центр моей шеи.
— До тебя не было ничего, кроме боли. — Он целует одну грудь, потом другую.
— Ты был… — заикаюсь я, когда он сжимает мои бедра. — Я была твоей первой?
— И единственной.
— Почему? — Я хмурюсь, и даже несмотря на то, что он твердый как камень внутри меня, он не двигается.
— Я испорчен больше, чем ты думаешь, и последнее, что я заслуживаю, — это чувствовать что-то хорошее. Но ты… — Он вырывает нож с моего бедра, проводит им по животу, по груди, танцуя холодным лезвием по моей коже. — Я не могу устоять перед тобой, Мила Бьянки.
— Ты мой. — Я хватаюсь за рукоятку ножа и приставляю его к шее.
— А ты моя, мой ангел.
— Технически, я делю тебя с домом Сигмы. — Я провожу пальцами по следам, вырезанным на его груди.
— Ты хочешь оставить на мне такой же след, как они? — Алекс протягивает мне нож и медленно ложится на кровать. При этом его мышцы живота напрягаются, и он улыбается, когда я, увидев его, сильнее сжимаю его член.
— Оставь на мне свой след, Мила. Ты знаешь, что хочешь этого.
Он прав, но это неправильно. Я не знаю, мазохист он или просто настолько не ценит свое тело, что ему все равно, что еще его испортить.
— Хватит об этом думать, — говорит он, поглаживая мои бедра. — Я оставил следы на теле, которые никогда не смогу стереть из души. Я сделал их из-за чужой жадности. Я покрыт шрамами от вещей, которые для меня ничего не значат, когда ты — все для меня. Дай мне что-нибудь, на что я смогу смотреть и что будет напоминать мне о твоей любви.
Мне больно, что он так себя видит. Тело, которое было сломано, сожжено и использовано. И он хочет, чтобы я сделала то же самое, но по другим причинам. Он хочет что-то, что докажет, что он стоит больше, чем все, что с ним случилось до этого момента.
Я опускаю лезвие к его груди, покачивая бедрами и насаживаясь на его член, пока провожу кончиком ножа по его коже.
Алекс стонет, когда лезвие проникает в кожу, но это скорее от удовольствия, чем от боли. Может, мне стоит остановиться? Но я не могу. Я покачиваю бедрами, выводя нежными движениями под его ключицей. Я провожу лезвием вниз, и боль, смешанная с удовольствием, заставляет его член растягивать меня до предела.