Кропоткин с лихорадочной торопливостью открывает и просматривает папки. Кажется, все, что он передал в большом портфеле Полякову, в целости и сохранности. Он нетерпеливо, разрывая бечевку, развязывает книги. Их больше десяти! Больше, чем выписано. Вот одна из Академии наук, вот из университета, вот из Пулковской обсерватории. Значит, брат взбудоражил не только географов общества, но и других ученых. Никто другой такого чуда не совершил бы.
Он принялся разбирать бумаги, развертывать карты и планы финляндских местностей, просматривать зарисовки валунов и скальных обточенных выступов со шрамами, разрезы долинок и морен. И вновь открылись для него все следы ледникового движения, какие он видел в своих путешествиях. И раздвинулись стены и потолок его каземата. Совсем исчезли. Он вырвался на просторы, ничем не ограниченные, бесконечные.
Он был теперь совершенно свободен, уйдя целиком в работу. Он жил вполне свободно. Ничто ему не мешало. Даже тюремные служители, подававшие ему в дверное окошко пищу, вытаскивавшие парашу, выводившие арестанта на прогулки, не вносили в его жизнь никаких помех: всю эту бытовую процедуру он воспринимал как течение времени, не останавливающее работу мысли. Досаден был лишь тот момент, когда при закате солнца, то есть с наступлением сумерек, ему приносили лампу, а перо, чернила и карандаши забирали. Но и к этому он мало-помалу привык. Как только его обезоруживали, он пускался в быструю ходьбу и, отшагав последние три версты из семи, принимался читать. Неделя от недели один угол его каземата все больше заполнялся книгами, комплектами разнообразных карт и геологических съемок. Финляндский отчет с обоснованием ледниковой гипотезы он закончил и отправил его в Географическое общество, и через десяток дней к нему в бастион явился редактор первого тома — Александр Кропоткин! Он же, оказалось, и приносил связки книг коменданту крепости, а теперь, воспользовавшись положением редактора, добился периодических свиданий с автором «Исследования о ледниковом периоде».
Им разрешалось встречаться раз в месяц. Свидания проходили в особой тюремной комнате без решетчатых перегородок, в присутствии смотрителя. Они говорили о работе. По-русски. Но Саша частенько ухитрялся ввернуть в деловой разговор несколько английских слов и сообщить какую-нибудь тайную новость. Он познакомился через доктора Веймара с некоторыми уцелевшими «чайковцами» — с Эндауровым, Любой Корниловой и Ларисой Синегуб (она, скрываясь, нашла в его квартире убежище). Саша рисковал. У него побывали Клеменц и Кравчинский, вернувшиеся из деревень.
Братьям иногда удавалось обменяться шифрованными записками.
С противоречивыми мыслями оставался арестант после этих свиданий. Вести о друзьях и радовали, и печалили. Хорошо, что Дмитрий и Сергей спаслись от арестов и скроются на время за границей. Хорошо, что Соню Перовскую отец взял на поруки (дрогнула суровая душа) и она уехала на юг — ей путь в революцию не закрыт. Хорошо, что некоторые петербургские «чайковцы» остаются на воле, пытаются возродить общество и не прерывают связи с рабочими. Но многие товарищи попали под косу жандармерии. Москва выкошена начисто. Кружки погибли, типография Мышкина уничтожена, сам он удачно скрылся. Войнаральский схвачен, арестована величавая красавица Олимпиада Алексеевна, и ей уж не быть ни истинной революционеркой, ни жирондистской госпожой Ролан, каковой она вообразилась ему в московском салоне в своем бархатном бордовом платье… Да, многих забрали. Но все-таки, все-таки!.. Весенний поход состоялся. Сотни и сотни народников ушли в деревни. Они что-то посеяли, а некоторые еще продолжают сеять. На смену погибшим сеятелям придут другие — сверстники Кати. Нет, господа косцы, революции вам не предотвратить. Чем усерднее вы косите, тем гуще будут расти поколения революционеров. Рухнет ваше государство, эта чудовищная махина насилия, и народ в конце концов обретет выстраданную свободу — не ту, которую он потерял в веках, постепенно покоряясь нарастающей власти избранных, а ту высшую, полную свободу, какой и достойно человечество, достигающее вершин разума.
Прошагав версты две в раздумьях о современных и будущих человеческих судьбах, он возвращался к древним ледникам. Не уходил ли он в сторону от социальных проблем, описывая трагедию планеты далеких тысячелетий? Нет, не уходил. Он верил, что его исследование ледниковых и озерных отложений поможет географам тщательно изучить как глубинные пласты земной поверхности, так и почвы, а это пойдет уже непосредственно на блага освободившегося народа — истинного хозяина всех сокровищ природы. Природу и человека он не разъединял.