Работа оборвалась. День за днем арестант шагал по темному каземату, и смятенное его воображение лихорадочно живописало беды брата, сестры и племянницы. Ужасные картины одна за другой выступали из мрака. А он все сновал и сновал из угла в угол, мучимый болезненными видениями. Чтобы хоть на минуту избавиться от них, однажды он решил подсчитать, сколько верст прошел он по этому грязному войлоку в этих больших, хлябающих туфлях-бахилах. 315 дней, прожитых в крепости, он помножил на 7 верст и получил внушительную цифру — 2205. Но это еще не все. Ведь больше месяца он шагал с утра до вечера и проходил за день верст тридцать. 30 x 35 = 1050. 2205 + 1050 = 3255. Три тысячи двести пятьдесят пять верст. Порядочно. А по сравнению с его экспедиционными маршрутами — пустяк. В путешествиях пройдено больше семидесяти тысяч верст. Однако там он передвигался не только пешком, но и на перекладных, верхом, на таратайках, в лодках, на пароходах, паузках и плотах. Там окружали его верные товарищи по трудным походам и живая природа, а не крепостные стоны и не безмолвные часовые, крадущиеся к двери, заглядывающие в каземат. Вот опять открылся дверной глазок. О господи! Невыносимо. Что с братом? Может быть, он сидит уже здесь в каком-нибудь каземате? В чем его обвиняют? О, как он, должно быть, бушевал при аресте и обыске, горячий, дерзкий с начальством, нетерпимый к бесправию. Что у него нашли? Он ведь писал редактору журнала «Вперед», своему швейцарскому другу Петру Лаврову. Писал, не называя имен, о русских революционерах, с которыми сблизился в Петербурге. Не удержался нейтральным, начал действовать, не дождавшись «настоящей битвы», каковая только и могла, как он раньше думал, заставить его драться на стороне «честных и бескорыстных дурачков, не понимающих, что историю творят не умные головы, а тупые башки». Бесконечно далеко ушел в прошлое тот прощальный вечер с разговором о будущем. Где ты, Саша, сию минуту? Где ты, милый талантливый философ и астроном? Откликнись. Убийственное безмолвие.
Арестант подбежал к боковой стене и принялся стучать по ней кулаком. Глухие звуки, наверное, не проникали в соседний каземат через толстую стену, обтянутую с обеих сторон обоями, полотном, проволочной сеткой и войлоком.
Он отошел от стены и стал сильно бить ногой в пол. Бил долго, отчаянно. Потом остановился, прислушался. Никакого ответного звука. Могильная тишина. И глазок почему-то не открывается. В коридоре мертво. Может быть, и часовых вовсе нет на свете? Существует ли вообще какая-нибудь действительность? Что, если эта дубовая дверь с глазком и все, что видишь, — только твое воображение, твое представление? Полно, сам-то ты существуешь ли?.. Ну, раз мыслишь, значит, существуешь. Да и действительность никуда не пропала. Вон слышатся где-то в коридоре шаги. Приближаются. До чего дошел! Усомнился в собственном бытии. Так можно сойти с ума. Бездействие — гибель. Шаги все приближаются. Останавливаются у двери. Смотритель, конечно. Будет вразумлять — стучать не позволено. Нет, входит унтер с одеждой. Прогулка.
Он шагал с гулким скрипом по утоптанному снегу тротуарчика и поглядывал через стены бастиона в сторону соборного шпиля, но ни шпиля, ни золотого ангела увидеть в морозном тумане не мог. Смотреть было не на что. Он опустил голову и приостановился, увидев подле тротуарчика знакомую стайку воробышек. Маленькая летом, теперь она еще уменьшилась. В ней осталось всего пять птичек. Две или три погибли. Воробышки бодренько попрыгивали по жесткому промерзшему снегу и клевали что-то невидимое, может быть, обманывались, принимая мелкие частицы осевшей сажи за семена трав. Голодают. В следующий раз надо принести им хлеба. Глядишь, и голуби прилетят. Те не обидят этих пташек. Меж многими видами борьбы за существование нет. Надо проверить сибирские наблюдения. Вот закончить с ледниками да перейти к биологическим исследованиям, а от биологических — к общественным. Взять бы, например, социальный идеал, бегло начертанный в программной записке, и исследовать возможности его осуществления, опираясь на исторические факты и на законы природы, открытые современной наукой. Или взяться бы за серьезное изучение истории Великой французской революции, выявить причины ее побед и поражений, раскрыть народную силу, совершенно неведомую французским историкам, ибо они старательно описывают лишь то, что происходило в верхах, — борьбу вождей и партий, не видя бурных низовых потоков… Слишком многого хочешь, арестант. Одолеть бы хоть ледники! Отступился от них. Пришибла беда брата и его семью… Веру, хорошо поправившуюся в Швейцарии, опять сразит ее страшная болезнь. Не упустила бы сыночка. Все кончится, кажется, ужасным несчастьем… Но не пророчь, не пророчь. Бездействуешь — вот и лезут в голову всякие ужасы. Надо возвращаться к жизни. Работать.