— Да неужели верите, князь, что такое возможно в нашей темной России? Все это прекрасно, чудно, но ведь на это надо двести лет.
— А хоть бы и триста, — сказал Кропоткин. — Рано или поздно, а народ обретет полную свободу.
— Весьма и весьма сомневаюсь. Дай-то бог… Итак, вы признаете, что это ваши страницы?
— Конечно.
Подполковник быстро написал коротенький протокол. Кропоткин подписал его.
— Что-то долго нет нашего прокурора, — сказал подполковник. — Ладно, потом подпишет. Мечты ваши, князь, прекрасны, чудны. У меня больше нет к вам вопросов. Можете вернуться.
— Да, все прекрасно, великолепно, а пока — пожалуйста в крепость, — сказал Кропоткин, поднявшись.
Подполковник смущенно усмехнулся и вышел из-за стола проводить арестанта.
— Ах, князь, — сказал он, — я уважаю вас, глубоко уважаю за отказ давать показания. Но если бы вы только знали, какой вред вы себе делаете. Я не смею предсказывать, но одно говорю — конец будет ужасный.
Кропоткин не этого боялся. Вернувшись в каземат, он сразу взялся за работу, чтоб не дать воли воображению, навлекающему несчастье за несчастьем на брата и его семью.
Арестант опять сидел над ледниками, но не забывал и свои урочные версты. Он прошел по войлочному ковру, уже около четырех тысяч верст, когда узнал, что брат сослан административным порядком в Сибирь, сыночек его умер, а Вера собирается туда же, куда загнали мужа, — в Минусинск. Убийственная весть не убила, однако, Кропоткина: он пережил все заранее. Его воображение превосходило даже то, что случилось. Саша оказался все-таки не на каторге, а Веру не сразила страшная болезнь, которая когда-то постигла ее после смерти двух сыновей-младенцев.
Арестант продолжал работать, правда, не с той энергией, с какой он работал, видясь раз в месяц с братом. Зато он больше читал.
Однажды он читал «Историю средних веков» Стасюлевича и вдруг услышал легкие, частые и отчетливые женские шаги. Услышал и вздрогнул. Кто это? Не она ли? Да, она. Та, с кем предназначена судьбою встреча. Ее сопровождал смотритель (шаги его хорошо изучены). Он подвел женщину к соседнему каземату. К соседнему!.. Дверь открылась… Закрылась.
Кропоткин шагал по каземату, заметно посветлевшему: пробились сквозь стену лучи от соседки. Соседка тоже ходила взад-вперед, осматриваясь. Он не слышал ее, но явственно видел, потому что она много лет виделась ему в мечтах, когда случалось о ней мечтать. Теперь она явилась, и он мгновенно ее узнал, узнал по шагам, по току, который от нее исходил, проникая через каменные толщи тюрьмы.
Час спустя соседка постучала ему чем-то легким, кажется палочкой. Удары были тихие, но отчетливые, и слышались они как раз в том месте, где он когда-то обнаружил на стене дырку, проходящую сквозь обои, полотно, проволочную сетку и войлок. Он схватил со стола карандаш и постучал торцом его в стену через дырку. И сразу получил ответ — радостные частые удары. Стал слушать. Соседка долго стучала двойными ударами: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Потом перешла на тройные удары с паузами: тук-пауза-тук-тук, тук-пауза-тук-тук. Он долго слушал, долго разгадывал, что значат эти звуки, и наконец понял, что она знакомит его с азбукой декабристов и отбивает две первые буквы. Минут пять послушав, он разгадал секрет бестужевского телеграфа. Он подбежал к столику и написал на клочке бумаги все буквы алфавита, разместив их рядами, по пять букв в каждом. Вернулся к стене. Итак, начнем с вопроса «Кто вы?». «К» находится во втором ряду на пятом месте. Значит, надо ударить два раза, помедлить и сделать пять ударов. Волнуешься? А как же, это ведь первый разговор с ней. Ничего, смелее. Стучи.
И он начал стучать, поглядывая на алфавитную таблицу, как ребенком когда-то поглядывал на строки нот, впервые посаженный матерью к роялю.
Ему понадобилось, наверное, больше двух минут, чтоб отстучать вопрос из двух коротких слов. Она, понимая, как трудно ему читать звуки, очень медленно простучала ответ: «Платонова». И так же медленно спросила: «А вы кто?» Он долго, ошибаясь и начиная снова, отстукивал свою фамилию. Потом долго слушал, записывая отбиваемые ею буквы. Наконец прочел: «Много о вас слышала, рада была бы видеть».
Назавтра они перестукивались успешнее, быстрее. Платонова, революционерка-одиночка, как она себя аттестовала, не входила ни в какие кружки, но знала многих из тех, кого называли теперь народниками. Тысячи молодых людей и девушек, сообщала она, ушли позапрошлой весной в деревни (неужто тысячи?!). Их второй год вылавливают, но всех выловить не могут.