Он говорил до позднего вечера и лег спать на откидную кровать с надеждой на лучшую жизнь. Но ведь надвигается суд, вдруг вспомнил он. Что ждет впереди? Ясно, каторга. Рабочие на допросах держались, оказывается, мужественно, учителей не выдавали. Только Тарасов предал. Ну, еще двое-трое проболтались — без умысла, по слабости. А вот студент Низовкин выдал всех, всех, кого знал в обществе. Не обошел и Бородина — Кропоткина. Нет, от обвинения в «преступной пропаганде» не уйти. Но главное — программная записка. Хотя на допросе он отказался от авторства, заявил, что списал с какого-то эмигрантского сочинения, но никто этому не поверит. Что ж, на каторгу так на каторгу. На Кару, куда посылают политических. Видел эту обитель кандальников путешественником, теперь пойдет туда каторжником. Занимаясь в Чите реформой карательных учреждений, не думал, что старался улучшить и свое будущее положение. Напрасны были старания: читинские проекты мертво лежат где-то в архивных пластах… Послали бы в ссылку, удалось бы, может быть, встретиться с братом. Нет, ссылкой не отделаться, с Сашей не встретиться. Саша, родной, любимый, помнишь ли, о чем мечтали мы в те летние ночи, сидя в обнимку за столом в людской?
Александр не мог не помнить те ночи. Когда младший брат поступил в Пажеский корпус, старший, московский кадет, стал ему помогать в постижении наук. Они почти ежедневно писали друг другу. Математика и физика, философия Канта и Спенсера, политэкономия Сея, теория биологической эволюции Рулье, поэзия Лермонтова и Некрасова, проза Тургенева, Герцена и Чернышевского — таковы были темы их эпистолярных дискуссий. Писали они и о своем будущем — служении народу. Потом Петр приехал на каникулы, и Александр, нарушая строжайшее запрещение начальства и отца отлучаться из Кадетского корпуса, прибегал ночами из Лефортова в Старую Конюшенную. Батюшка каждый вечер принимал в доме гостей. Братья тайно встречались в людской и до рассвета сидели в закутке под бдительной охраной сочувствующих слуг. Разговор мог длиться бесконечно. Тиран второй год лежал в Петропавловском соборе, царствовал его сын, и братья Кропоткины ждали от него освобождения крестьян и великой социальной реформы. Мечта открывала им широкий путь деятельности. И вот один — в ссылке, другой ждет каторгу, временно пребывая в предварилке.
…Предварилка жила шумно. На железных балконах непрестанно гремели шаги. В камерах ни на минуту не прекращался гулкий перестук. Арестанты перекликались через раковины и канализационные трубы. То одного заключенного, то другого вызывали на свидания. Жить тут можно было легче, чем в крепости. Но Кропоткин стал быстро сникать. Именно здесь и теперь, с наступлением весны, на него навалилась всей тяжестью цинга, в течение двух лет крадучись к нему подбиравшаяся в темном и мрачном каземате. День ото дня он терял силы, а с потерей сил падал и духом. Тосковал по Платоновой и Анатолию, с которыми его разлучили. Угнетали его и вести о следственном деле. Оказывается, готовился грандиозный Большой процесс, объединяющий всех арестованных народных пропагандистов. К дознанию привлечено уже больше тысячи свидетелей и не меньше четырехсот обвиняемых. За два года многие арестанты умерли или сошли с ума. Умер в тюремной больнице Гриша Крылов, схваченный в Нижнем Новгороде. Не далась ему судьба Шовеля, не дожил он до Учредительного собрания.
Кропоткин все меньше шагал по тесной камере — кружилась голова, слабели ноги.
Сестра пришла в ужас, увидев его в комнате свиданий. «Боже мой, что от тебя осталось, Петя! Тень. Погибаешь ведь. Нет, я не дам тебя погубить. Выхлопочу, чтоб тебя отпустили по болезни на поруки».
Через неделю она пришла на свидание в слезах. Была у прокурора Шубина, умоляла, просила, но тот с гадкой своей усмешкой сказал ей: «Достаньте свидетельство от врача, что брат ваш на днях умрет, тогда я выпущу его».