Он сел к чайному столику, налил в чашку кофе, с наслаждением вдохнув его бодрящий запах. Закончу, голубушка, закончу свою работу, подумал он. Только не к нынешнему лету, а к следующему, скорее всего. Не помешали бы только господа синемундирники.
ГЛАВА 8
Московский окружной суд вызвал резкий разговор у «чайковцев». Это было в доме Байкова, в воскресенье, после занятий с фабричными рабочими, за обедом, приготовленным коммунарками. Лариса Чемоданова напекла целую гору ливерных пирожков, сочных, щедро пропитанных конопляным маслом. Все ели их с артельным азартом и наперебой хвалили дочь священника, ненавидевшую домашнее иго и все-таки постигшую искусство домашней кухни. «Нет, господа, нельзя убивать природное женское призвание». — «Да, женщины смягчают жесткий быт нашей общины». — «И облагораживают». — «Вот именно, облагораживают. Не напеки Лариса этих чудных пирожков, не было бы никакого обеда. Была бы просто еда — чисто физиологический акт». — «Слава госпоже Синегуб!»
Лариса, облокотившись на стол, непричастно сидела над чашкой остывающего чая, ни на что не отзываясь. Она и тут, за людным общинным столом, не переставала о чем-то мечтать. Сергей Синегуб с грустью посмотрел на свою фиктивную супругу и решил отвести разговор от нее в сторону. Он откинулся на спинку стула и вытер платочком пушистые светлые усики.
— А толки о нечаевском деле в городе не затихают, — сказал он. — Теперь уж даже какой-нибудь подросток-лоточник и тот знает, что за звери эти нигилисты.
— А ведь это, Кропоткин, ваш Бакунин облил всех грязью, — резанул Куприянов. — Бакунин руками Нечаева.
— Что значит «ваш Бакунин»? — сказал Кропоткин.
— Я имею в виду ваше преклонение…
— «Преклонение»? — нетерпеливо перебил Кропоткин. — От этой гимназической болезни я давно избавился. Полагаю, среди нас никто уж ею не страдает.
— Но Бакунин вам далеко не чужд.
— Это верно, не чужд. Его главная идея вполне для меня приемлема.
— Идея разбойничьего всеразрушения?
— Нет, идея уничтожения государства и создания совершенно свободного социалистического общества.
Тут вмешалась Анна Кувшинская.
— Скажите, Петр Алексеевич, вы лично с Бакуниным не знакомы? В Швейцарии не встречались?
— К сожалению, встретиться с ним не удалось. Однако я хорошо ознакомился там с его печатными работами.
— Но в Швейцарии вы могли так же хорошо ознакомиться с литературой социал-демократов, — сказала Александра Корнилова.
— Да, интересовался я и этой литературой, но не мог согласиться с немецкими социал-демократами. Они пытаются освободить пролетариат, используя государство, понуждая его пойти на социальные преобразования, а Бакунин с неотразимой логикой доказывает, что никакая государственная система не может улучшить жизнь рабочего народа. На чьей вы стороне? Я на стороне Бакунина. На его стороне многочисленные свидетельства истории, на его стороне гибель нашей государственной реформы. Я видел в Сибири, как умирало это уродливое дитя Александра. Именно там я понял, что никакой преобразовательной идее не дойти живой до народных низов, не продраться сквозь непролазные канцелярско-чиновнические дебри. Именно в Сибири мне стало ясно, что только сам народ, снизу, может перетрясти и перестроить весь социальный порядок. Люди, если не давит на них администрация, способны совершать чудеса. Мне однажды пришлось сплавлять баржи с мукой по буйной Шилке. Река швыряла эти баржи к скалам, а то заносила на косы, тогда надо было перетаскивать мешки бродом на берег, чтобы разгрузить судно и столкнуть с мели. Гребцами у меня были освобожденные каторжники, и я видел, как они дружны, добры друг к другу и невероятно сообща сильны в любом деле, если они берутся за него добровольно. Я уж не говорю о других людях, о людях героического духа и истинной народной доброты, каких немало в Сибири. И вот почему я готов рукоплескать Бакунину, когда он искренне и с такой страстью пишет о всемогущей и благотворной силе народа.
— В страсти не откажешь и Нечаеву, — сказал Куприянов.
— Довольно! — вдруг крикнул Кравчинский и, сорвавшись с места, заметался по залу. — Нельзя, ну нельзя же сравнивать Бакунина с Нечаевым. Подумайте, кого мы судим! Героя нескольких народных восстаний, которого приговаривали к смертной казни. Бесстрашного обличителя николаевского деспотизма.
— Друзья, оставим прежнего Бакунина, — сказала Александра Корнилова. — Вернемся к нынешнему, швейцарскому. Нечаев приехал в Россию с его мандатом и действовал как представитель Международного товарищества. Значит, он пачкал своими подлыми делами Интернационал. Интернационал, историю которого вы, Петр Алексеевич, так возвышенно излагаете рабочим. Он пачкал наше святое дело еще до убийства Иванова. Мне вчера случайно попала листовка, ходившая среди нечаевцев. Вот послушайте, зачитаю один «прелестный» отрывочек. «Не признавая другой какой-либо деятельности, кроме истребления, мы соглашаемся, что формы, в которых должна проявляться эта деятельность, могут быть чрезвычайно разнообразны. Яд, нож, петля…»