— Найдется, дядя Петя, найдется! Будете жить в моей, а я перейду в мамину. Пойдемте, покажу. — Катя вскочила, схватила дядю за руку и потянула в дом.
— Ну что ж, прекрасный кабинет, — сказал он, войдя в ее маленькую комнатку с одним оконцем. — Вот тут я и засяду.
И назавтра он засел за географию.
И ежедневно работал с восьми утра до обеда. После обеда, в пятом часу дня, отправлялся гулять с племянниками. Но и на прогулках он, в сущности, не отрывался от своей географии, рассказывая спутникам историю Земли, живописуя ее великие события, то благодатные (как пышное развитие растительности и животных), то трагические (как материковое оледенение, уничтожившее все живое на огромных пространствах планеты). Он показывал и читал племянникам летопись природы — камни, разноцветно блестевшие под струями прозрачной речки; береговые высокие обрывы, обнажавшие пласты осадочных пород; ледниковые валуны, попадавшиеся на межах узеньких крестьянских нолей. В лесу, заметив во влажной траве какую-нибудь улитку, он начинал рассказывать и о ней, уводя племянников к далеким ее предкам — на сотни миллионов лет в прошлое, в кембрийские времена, когда Европа и Азия были залиты теплыми морями, кишащими живыми существами, гибель которых образовала местами сотнесаженные толщи известняка и мрамора, используемых ныне в строительстве и даже в скульптуре, так что иная статуя является памятником не только какому-нибудь полководцу или философу, но и предкам нашей улитки, жившим в палеозойской эре.
Катя всегда слушала его как-то возбужденно, изумлялась, то и дело перебивая рассказ вопросами. Племянник же оставался тихим, ни о чем не расспрашивал, однако внимал далеко не равнодушно, а напряженно, вдумчиво.
Однажды под вечер, проходя с ними по деревне, он завел их в самую убогую избенку, ветхую, с прогнившей соломенной крышей, с крохотными окошками. В хижине было темно, грязно, душно. Девчонка лет пяти качала в зыбке плачущего ребенка. Она испугалась, соскочила с лавки.
— Не бойся, деточка, — сказал Кропоткин. — Мы с соседней дачи, пришли тебя проведать. Одна домовничаешь? Где же твои родители?
— Тятька в городе работает, мамка ушла косить.
— А сестренок и братишек у тебя нет?
— Нет, одна Феня осталась. Братка весной помер.
— Что же она плачет, твоя Феня? Есть, наверное, хочет?
— Она хлеб еще не ест, молока ей надо, а у нас корова нынче не отелилась.
— Но она, кажется, и больна?
— Ага, у нее золотуха. — Девочка сняла с ребенка тряпичную шапочку, обнажив головенку, почти голую, с редким пушком, с красными пятнами сыпи и струпьями в ушах. — Мама говорит, что она помрет, — сказала девочка.
Кропоткин посмотрел на племянников. Катя плакала, утирая платочком слезы. Племянник стоял поодаль и брезгливо морщился, отмахиваясь от мух, а когда вышли на улицу, он облегченно вздохнул:
— Фу, какой тяжелый запах.
— Да, милый мальчик, крестьянская жизнь не благоухает, — сказал дядя. — Каточек, отнесешь сейчас кувшин молока несчастным детям. И каждый день будешь носить. Хорошо?
— Да, буду носить, — сказала Катя, все еще утирая слезы. — Неужели Феня умрет?
— Нет, мы должны ее спасти. Завтра съездим за доктором. Или отвезем ребенка в земскую больницу. Золотуху вылечивают. Это болезнь бедноты, как и многие другие.
Вечерами Кропоткин читал племянникам сказки или разыгрывал сцены гетевского «Эгмонта», свой давний перевод которого случайно захватил с собой с дневниками путешествий. А сегодня ему было не до сцен. Сразу после ужина ушел в свой кабинетик. Но не работать. Работа опять, как однажды в Петербурге, показалась ему совершенно бессмысленной. Он не стал зажигать свечу. Прилег на диван подумать… Кому нужно его описание сибирских гор и древних ледников? Народу? Он погибает в нужде и болезнях. Земские врачи его не спасут, не спасет и никакая благотворительность. Поднимать его на борьбу с гибельным социальным устройством — вот истинное дело социалиста. Истинное и единственное. Не махнуть ли на днях в Петербург? Однако чем он теперь там займется? Друзья разъехались, фабричные рабочие разбрелись по деревням. И паспорт путешествует с Куприяновым где-то по Европе. Нет, до конца августа придется остаться в Обираловке. И все-таки работать. Труды свои должен закончить. «Когда-нибудь монах трудолюбивый…»
ГЛАВА 12
Общество перенесло свою ставку, как сказал бы Сердюков, с Выборгской стороны на Петербургскую, сняв вместо оставленного банковского дома просторный деревянный флигель во дворе на берегу Большой Невки. Здесь и собрались в последний день августа на сходку. Собственно, это была не сходка, а просто встреча давно не видевшихся друзей, переполненных летними впечатлениями. Каждый торопился их высказать, сверить с тем, что вывезли из провинций другие. На сходках, хотя и всегда проходивших без всякого ритуала, без открытия и закрытия, без председателя, все однако придерживались какого-то порядка, говорили поочередно, слушали одного, спорили, не перебивая друг друга, а тут никто не мог сидеть спокойно. Одни сновали парами по залу, другие сбивались в углах кучками, третьи присаживались к столу поговорить за чаем. И если кто-нибудь хотел сообщить что-то особенно важное для всего общества, он призывал друзей к вниманию, и тогда его готовые окружали.