— У меня ведь к вам еще дело, Петр Алексеевич. — Он расстегнул пальто, достал из кармана пиджака сложенную вдвое тетрадку. — Это тихомировская «Сказка о четырех братьях». Кравчинский перед отъездом передал. Ваш литературный комитет решил ведь ее доработать. Так?
— Да, мы ее читали, предложили автору доработать.
— А он не стал переделывать, отдайте, мол, Кропоткину. Дописанную вами «Пугачевщину» я уже послал в Женеву. Отправил и две сказки Кравчинского. Пошлю и тихомировскую. Допишите, пожалуйста.
— Что ж, придется. Автор сидит, общаться с рабочими не может, так пусть его сказки ходят по рукам. Миша, заночуйте сегодня у меня.
— Нет, я к Корниловым. Пройдусь еще раз по Невскому и на конку.
Они стояли у Кирпичного переулка. Кропоткин посмотрел на угловой дом и улыбнулся.
— Дело идет, — сказал он. — Варя Батюшкова переписывает программу. Вон окно ее светится. Торопится, не пошла и на сходку. Прекрасная девушка.
— Девушка-то прекрасная, а какова революционерка? Мы ее совсем не знаем.
— Зато москвичи знают. Ненадежную не послали бы сюда.
— А давайте ее испытаем. Позовем ее на какое-нибудь смертельно опасное дело. Скажем, налет на тюремную стражу. Или… Придумайте что-нибудь, вас она лучше знает, во мне усомнится. Придумайте, а?
А все-таки в чем-то он действительно еще мальчик, улыбался Кропоткин, глядя на толстенького Михрютку, сейчас особенно похожего на медвежонка — в мешковатом коричневом пальто, в меховой шапке с опущенными ушами. И кто бы мог поверить, не зная близко этого неуклюжего юнца, что он способен проворачивать сложнейшие тайные дела, до безумия рискованные.
— Придумали? — сказал Куприянов. — Идемте.
Они вошли во двор.
— Тут настоящий лабиринт, — сказал Кропоткин. — Какие-то стены, перегородки кирпичные. Я не совсем помню, где вход. Кажется, вон за той стеной. Пройдемте туда… Ага, вот в эту дверь надо.
Они вошли в дом, поднялись на второй этаж и оказались в узком темном коридоре. Кропоткин нащупал рукой нужную дверь и постучал.
Батюшкова впустила их.
— Напрасно, Варенька, не спрашиваете, — сказал Кропоткин. — Надо предостерегаться.
— Я не успела сообразить, — сказала Батюшкова. — Увлеклась. Программа очень интересная. Мысли глубокие, обоснование серьезное. Но достижима ли такая неограниченная свобода? Я переписываю еще первую часть. Не столько переписываю, сколько думаю. Посидите, я сию минуту закончу. Садитесь вот на скамейку, стульев нет.
Она опустилась на табурет и стала писать, низко наклонясь над бумагами. Наклонись она еще чуть пониже, и свеча, прилепленная прямо к столу, подпалила бы ее золотистые волосы.
Куприянов сидел, а Кропоткин шагал по комнатушке. Кропоткин не мог не двигаться, если не писал и не читал. Правда, на сходках он не позволял себе сновать взад и вперед.
Батюшкова отложила ручку, облокотилась на стол, оперлась подбородком на кулачки и задумалась. Михрютка смотрел на Кропоткина и мигал, мигал — ну-ну, говори.
— Варвара Николаевна, мы пришли за вами, — сказал Кропоткин. — Надо освободить наших товарищей. Их повезут сегодня в крепость.
Батюшкова встала.
— Сегодня? В какое время?
— Через час.
— Ну что ж, идемте, — спокойно сказала она.
Кропоткин глянул на Мишу — видел?
— Нет, Варвара Николаевна, мы пошутили, — сказал Куприянов.
— Хороша шутка! — возмутилась Батюшкова. — Проверяете, что ли?
— Простите, Варя, — сказал Кропоткин, потупившись.
— Простите, Варвара Николаевна, — сказал Куприянов. — Это моя затея. Глупейшая. Простите, пожалуйста.
— Ладно, ступайте, не мешайте мне работать. — И Батюшкова села к столу.
Молча, стыдясь друг перед другом, они спустились по лестнице, молча прошли по тускло освещенным сеням во двор, и тут Куприянов, выйдя первым, радостно вскрикнул:
— О, снег! Снежище! Долгожданный гость!
Снег валил так мощно, что за какие-то короткие минуты пышно устлал булыжный двор и кирпичные стены-перегородки.
— Это хорошо, — говорил Куприянов. — Давай, давай, заваливай наши следы. Будешь помогать нам скрываться.
— Наоборот, он будет помогать сыщикам выслеживать нас, — сказал Кропоткин.
Они вышли на Малую Морскую. Желтые огни фонарей тонули в снежной гуще. Тонули и люди, призраками двигавшиеся по тротуарам.
— Я провожу вас, — сказал Куприянов. — Такая благодать. Можно купаться в этом белом море. Наши узники прильнули сейчас к решеткам. Синегуб, наверное, рифмует строки. А знаете, стихи-то, черновики которых забрали, уже отпечатаны. В сборнике. Я позавчера получил его с партией книг.