— Шабунин идет, — сказал Крылов, — Абакумов идет, пойдут, думаю, еще некоторые, только летом, после петрова дня.
— Дело-то весьма опасное. Ты вот завалил запрещенные книжки цензурными, но полицейские могут перерыть твою корзину, обнаружить крамолу и арестовать тебя.
— Волков бояться — в лес не ходить. Шовелев не боялся. — Так по-русски называл Крылов Шовеля, французского книгоношу, вестника и участника Великой революции, героя эркман-шатрианского романа, переложенного Клеменцем. — Я у Шовелева кое-чему научился.
— А скажи, Гриша, тебя Шовель и подтолкнул отправиться в этот путь, верно?
— Да, я как прочитал книгу, сразу загорелся.
— Желаю тебе, друг мой, всяческих удач. Действуй, просвещай своих деревенских собратьев. Придет время, и ты, может быть, окажешься в Национальном собрании, как Шовель. Депутатом от крестьян.
— У нас, поди, будет не так, как было во Франции в то время, — сказал Крылов. — Или так же? Может народ заставить нашего царя, чтоб он созвал Генеральные штаты?
— Видишь ли, Григорий Федорович, мы, как ты знаешь, за полную социальную революцию, истинно народную, которая должна смести не только царя, но и все основы помещичьего уклада и капитализма. Но правительство может отсрочить такую революцию. Под напором грозных событий оно может отступить от теперешнего пути. Может дать некую политическую свободу, созвать какой-нибудь представительный собор и позволить ему выработать умеренную конституцию. Тогда жизнь станет посвободнее, но порядок, разделяющий людей на богатых и бедных, сохранится. Хотел бы ты этого?
— Нет, не хочу.
— Так давайте уж агитировать за полную социальную революцию.
— Постараемся… Мне уж пора трогаться, Петр Алексеевич.
Они поднялись, стали одеваться.
И тут влетел Чарушин, разрумянившийся, запыхавшийся, в полушубке нараспашку.
— А, застал все-таки! — сказал он и обнял Крылова. — Ты уже выходишь? — Он вынул из кармана десятирублевую кредитку. — Возьми на дорогу, от Корниловых. Они обе обнимают тебя, прийти, к сожалению, не смогли. Посидим, не спеши, отвезем тебя на лихаче. Пять минут — и ты на вокзале.
— Нет, вам провожать нельзя. И выходить вместе нельзя.
— Да, нельзя, — согласился Чарушин. — Молодец, хорошо соображаешь. На помощь к тебе приедет Клеменц. Я только что виделся с ним, он охотно согласился поработать в деревне.
— Ладно, буду ждать его в Андреевском, он знает это село.
— Ну, что еще? — сказал Чарушин. — Кажется, обо всем вчера договорились. Не станем тебя задерживать, а то опоздаешь на поезд. Отвезти не позволяешь. Сразу за углом хватай извозчика, они непрерывно снуют по Сампсониевскому. Счастливого пути, друг. — Он обнял Гришу. Обнял его и Кропоткин.
Крылов застегнул полушубок, надел лохматую собачью шапку и грубошерстные пестрые варежки. Поднял корзину, накинул ременную лямку на плечо.
— Прощайте, друзья, — поклонился он и вышел.
Друзья, не раздеваясь, сели к столу. Чарушин налил себе чаю в Гришину чашку.
— Мы можем больше с ним не встретиться, — сказал Кропоткин. — Вот здесь ты меня познакомил с учениками. Прошел год с лишним, и вот они уходят. Хорошо, конечно, а расставаться тяжко. Как сложится их судьба? Шовель не угодил в тюрьму, а наш Гриша едва ли избежит ее. Россия.
— Не надо предвещать, дружище, — сказал Чарушин. — Не будем думать о тюрьме. Полагаю, она еще далеко.
Не один Чарушин, но и все «чайковцы» стали уж думать, что тюрьма еще далеко: прошло после шлиссельбургских арестов полтора месяца, а набеги не повторялись.
Истек семьдесят третий год. В предпоследний день его Кропоткин, провожая Клеменца в Тверскую губернию, вспомнил осенний разговор с ним.
— А ведь не сбылось твое предсказание, — сказал он. — Нас не загребут в этом году.
— Начали загребать, да остановились, — сказал Клеменц. — Наполовину сбылось.
Они стояли на дебаркадере Николаевского вокзала перед вагоном поезда, готового вот-вот двинуться. Дмитрий был в меховой шапке и овчинном полушубке, но по привычке все кутался в плед. Нагольный полушубок и плед! Только Митенька мог так нарядиться. Сменил пальтишко, сменил рыжую шляпенку, а с этим ветхим, обшарпанным пледом расстаться не хочет.
— Ты будешь отпугивать мужиков, — сказал Кропоткин.
— Что ты имеешь в виду?
— Этот студенческий плед.