— И что, если все станут стеной? — сказала Катя. — Мамочка, зачем перебила?.. Чем мы можем помочь обездоленным, дядя Петя?
— Хотя бы сочувствием, участием в преодолении нужды, — отступил он от прямого ответа, чтобы успокоить сестру.
Но Катя поняла, что он ушел в сторону. За чаем она молчала, задумавшись.
В полночь Кропоткин, прежде чем пойти в комнату, в которой ему была приготовлена постель, зашел в спальню сестры, взял со стола зажженную свечу и долго стоял перед портретом матери, святой женщины, не по-земному красивой, с чуть склоненной к плечу головой, с большими глазами, полными любви и сострадания. Могла ли она, если бы не покинула сей мир так рано, благословить сына на то, на что он пошел? Нежная, душевно хрупкая, она тяжело переживала крепостные домашние порядки батюшки и российскую деспотию. Не потому ли так скоро оборвалась ее грустная жизнь? После ее смерти, три года спустя, они с Сашей, уже не дети, а отроки, нашли в кладовой ее дневники, пронизанные тоской по человеческому счастью и болью ко всем страждущим. В большой деревянной шкатулке, инкрустированной серебром, хранились вместе с дневниками и нотами тетради с мятежными поэмами Байрона и запретными стихами Радищева, Рылеева и Ламартина. В одной тетради они нашли «Родину» Некрасова, тогда им еще неизвестного. С этой шкатулки и началось их увлечение противоборствующей русской литературой пятидесятых, затем шестидесятых годов… Нет, мать не остановила бы сына, узнав, на какой путь он ступил. Со слезами, но благословила бы. А отец проклял бы.
Ложась спать, он думал о завтрашних встречах с московскими товарищами. По дороге с вокзала в Старую Конюшенную он завернул на Моховую, хотел зайти в студенческую артельную библиотеку, где частенько бывают здешние «чайковцы», но у подъезда встретился с Варей Батюшковой, и та сказала, что в библиотеке никого нет, а завтра все соберутся в гостинице у госпожи Алексеевой. Посмотрим, кто там соберется и что это за госпожа Алексеева, думал он, уже засыпая.
Утром его разбудила сестра.
— Петя, к тебе какой-то мужик. Ждет в приемной.
— Что за мужик? — привскочил он. — Может, из тамбовских моих арендаторов?
— Ничего не объясняет. «Дозвольте видеть его сиятельство», и все.
Кропоткин быстро оделся и вышел в переднюю. Мужик в нагольном полушубке и барашковой шапке стоял у порога, закрыв лицо ладонями. Кажется, плакал.
— Что с вами, дружок? — встревожился Кропоткин.
Мужик вскинул голову и захохотал.
— Сергей! — кинулся к нему Кропоткин. — Откуда? Из тверских краев? Давно в Москве?
— Что, будете держать меня в прихожей, ваше сиятельство? Изволь, друг мой, принять, а потом уж расспрашивай.
— Черт, ты просто ошеломил меня. — Не предложив ему раздеться, Кропоткин повел его к себе. Проходя через гостиную, он столкнулся с Еленой, стоявшей в недоумении. — Леночка, это мой давний друг, — сказал он. — По чашечке кофе нам.
В комнате Сергей сбросил с себя шапку и полушубок и сел на диван, откинувшись на спинку.
— Не узнаешь?
Он был без бороды и усов, с коротко подстриженными волосами, в сюртуке с шелковыми лацканами, в белейшей сорочке с галстуком-бантиком.
— Пришлось, Петенька, преобразиться. Беглец.
— Рассказывай.
— Отпилились мы с Рогачевым. Заарканили нас. Повели к становому. По дороге попали в гулящую деревню. Престольный праздник. Подцепили нас мужики и стали водить из избы в избу. К вечеру конвоиры упились. Остались ночевать, улеглись в избе вместе с арестантами. Ну, мы с Митей и дерзнули в полночь. К утру верст двадцать отмахали, дошли до полустанка, а тут и товарный поезд подоспел. Вот и вся история.
— Рогачев тоже в Москве?
— Да, здесь. Ты Порфирия Войнаральского знаешь?
— Тот якобинец, который приезжал в Петербург за фосфором, чтоб поджигать помещичьи усадьбы?
— Тот самый. Он действительно якобинец. Во многом расходится с нами, но поход в народ не только поддерживает, но и начинает его организовывать. Он ведь служит мировым судьей в Пензенской губернии. Рогачева пристраивает письмоводителем. Обоих нас снабдил паспортами. Я отныне не Кравчинский, а Свиридов.
— Ну, а как ваша работа в деревнях?
— Пилить дрова, Петр, гораздо легче, чем пропагандировать. Крестьян всколыхнуть нелегко. Но нам все же удалось некоторых расшевелить. Мы и под арестом ухитрились агитировать. Читали в каждой избе Евангелие и разъясняли. В нем ведь много подходящих для нас стихов, особенно в Нагорной проповеди. «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся». Какой простор для толкования! «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть царство небесное». Слово «небесное» мы упускали.