— Но это же подтасовка, — сказал Кропоткин. — Обман.
— Какой обман? Христианское учение — социалистическое. Они расходятся с нами лишь в путях. Их путь — смирение и любовь ко всем, а наш — революция и любовь только к братьям труда.
— Да, Сергей, ты попал, очевидно, под влияние Ламенне, когда переводил и перекраивал его «Слова верующего».
— Коль попал бы под влияние, так не перекраивал бы. Нет, дружище, я не за христианский социализм, но понимаешь ли ты, что проповедовать открыто революцию в деревне почти невозможно. Те же мужики могут свести тебя к становому приставу. Вот и пришлось хитрить, толковать на свой лад Евангелие.
— Нет, хитрить перед народом и обманывать его непростительно. Революция — это правда, и если мы будем отступать от правды, то исказится и сама революция, и тот социальный строй, который она породит.
Горничная принесла кофе.
— Ладно, святой Петр, давай-ка выпьем кофе да пойдем к Алексеевой.
— Как ты узнал о моем приезде?
— Батюшкова сказала.
— Что это за госпожа Алексеева?
— Член нашего московского отделения. Жена богатого тамбовского помещика. Организует тут вместе с Войнаральским сапожную мастерскую, сама учится сапожному ремеслу.
— Оригинальная, должно быть, женщина?
— А вот увидишь.
Олимпиада Григорьевна Алексеева снимала в гостинице роскошный салон. Просторные комнаты, бухарские ковры, мягкие штофные диваны и кресла, в гостиной — рояль Бехштейна. Салон был уже полон людей. Среди москвичей Кропоткин встретил здесь петербургских друзей — Клеменца и Рогачева.
Петербуржца сразу усадили за стол, окружили. Стол был уставлен бутылками, бокалами. Напоказ, конечно. Маскировка. Но хозяйка наполнила один бокал мадерой и поднесла его приезжему. И встала перед ним, скрестив руки, высокая, поразительно стройная, в бордовом бархатном платье, туго стягивающем стан и падающем на ковер классическими складками. Вот такой была, должно быть, госпожа Ролан, подумал почему-то Кропоткин. Кто знает, может быть, и эта Олимпиада в дни грядущей революции станет жирондисткой, обратит свой салон в штаб борьбы с якобинцами, взойдет потом на помост гильотины величавой героиней и крикнет трагически: «Какие преступления совершаются во имя свободы!» Нет, гильотину русская революция не повторит, но без столкновений революционеров между собою, пожалуй, не обойдется. Теперь-то мы все едины. Хоть и спорим, в чем-то расходимся, но идем все вместе, а революция наверняка рассортирует нас.
Кропоткин, отпив глоток, поставил бокал на стол.
— Ну, доложите, Петр Алексеевич, каково там у вас положение, — сказал Войнаральский.
Кропоткин знал, что этот якобинец, не состоящий в их обществе, отбыл вятскую ссылку и лишь недавно освободился из-под гласного надзора, а теперь, будучи мировым судьей в Городищенском уезде, разъезжает по губерниям, пытается установить связь с разными революционными кружками, часто бывает в Москве и намерен организовать здесь не только мастерские, но и выпуск революционных брошюр — в типографии, уже приобретенной Ипполитом Мышкиным.
— Петербургский центр нашего общества на грани гибели, — сказал Кропоткин.
И он сообщил о последних арестах, о том, что оставшиеся на воле не прекращают своего дела, но Третье отделение в любой момент может их прихлопнуть.
— Мне поручено передать вам, чтоб вы подготовились принять главное дело на себя, но вы, кажется, уже готовы к этому, — заключил он. — Я вижу здесь петербуржцев, наших лучших товарищей, хорошо знающих все дела общества, его направление, его программу. Наш центр перемещается в первопрестольную.
ГЛАВА 19
Скоро он вернулся в Петербург. С Николаевского вокзала поехал на конке прямо на Выборгскую. Было раннее утро, но в квартире Кувшинской друзья уже сидели при свете лампы за чаем. Их было (вот радость!) четверо. Вернулся из-за границы Куприянов, переправивший туда литератора Ткачева. Вышла на волю Люба Корнилова, жена Сердюкова. Она снова взяла на себя связь с Третьим отделением и успела получить через знакомого жандарма письмо от Сони Перовской. Теперь выяснилось, что январскому разгрому начало положил декабрьский арест Ярцева, успевшего передать свое андрюшинское имение крестьянам, но не успевшего уйти с проповедями в какую-нибудь дальнюю губернию. Ярцев, прижатый к стене, выдал знакомых ему «чайковцев». И в первую очередь — новоторжского учителя Леонида Попова, а Ленечка, когда везли его в Торжок, упросил сопровождающего его жандарма (!) передать записку петербургским друзьям. Перовская прочла эту записку в кабинете следователя. Ленечка просил друзей простить ему знакомство с Ярцевым. Простить или передать ему яду. Каясь в своей ошибке, в доверии Ярцеву, он тут же совершал другую — доверял незнакомому жандарму!