— У Попова взяли адресную книжку, — сказала Люба.
— Не надо было отпускать его в уезд, — сказала Кувшинская.
— Так он же поехал искать настоящее дело и все-таки нашел его, — сказал Кропоткин, вспомнив тот вечер, когда Ленечка, подавленный тоской по Ларисе Синегуб, выслушав совет выехать временно из Петербурга, вдруг рванулся к «настоящей революционной деятельности». «В Торжок! В Торжок!»
— Ладно, чего уж теперь, — сказал Сердюков. — Как Москва?
— Москва закипает, готовится к весеннему походу в народ.
Он рассказал о своих встречах с петербуржцами, москвичами и приезжающими из провинций.
— Прекрасно! — вскрикнул Сердюков. — Наши войска наступают. Уцелеть бы нам здесь до весенней кампании… Мы решили тут принять в общество новых товарищей, Петр Алексеевич. Василия Перовского, Сониного брата, и Эндаурова. Ты ведь их знаешь. Как думаешь, готовы они к нашим делам?
— Вполне.
— Поезжай сейчас к ним в Технологический институт. Нам нельзя там появляться. Ты вне подозрения. Князь, известный ученый. Чистейший паспорт. В показаниях Ярцева и в записке Попова, как сообщает Перовская, не упоминаешься. Сообщи им о нашем решении. Завтра в восемь вечера пускай придут в трактирчик «Белая лебедь», оттуда я поведу их за Невскую заставу, к Петру Алексееву.
— Анатолий, уезжай в Москву, — сказал Кропоткин, — Войнаральский достанет тебе паспорт. Ты на поруках, тебя в любую минуту могут вернуть в камеру.
— Нет, я петербургского дела не оставлю. Пускай и погибну здесь, зато подготовлю настоящих заводских пропагандистов. Пятеро — десятеро рабочих сделают больше, чем один я.
— Но ты уж их подготовил к делу, зачем же еще оставаться на какой-нибудь месяц? Чтоб потом погибнуть?
— Не уговаривай, Петр. Поезжай, поезжай в институт.
И Кропоткин поехал.
Огромное здание института уже вобрало в себя тысячную толпу, кишащую муравейником. Лекции еще не начались, и всюду — в сенях, у раздевальной, в коридорах, в открытых аудиториях — кишели, роились, сбивались в кучки, галдели, спорили или таинственно о чем-то сговаривались студенты. Кропоткин, раздевшись, бродил среди этих толп, высматривая Перовского и Эндаурова. Наблюдал, ни с кем не вступая в разговор. Вот таким же посторонним он чувствовал себя среди шумной университетской братии, пока не познакомился там с Клеменцем и Чайковским. Все студенты университета были на пять — семь лет младше его, и ему, исколесившему страну от Балтики до Охотского моря, познавшему жизнь народа, неинтересно было слушать пылкие, высокопарные и наивные разговоры о России, о честном служении ей, о высоком назначении науки, о просвещении темного народа. Технологи меньше витийствовали, вели себя проще, выглядели подчеркнуто буднично, почти все в грубых высоких сапогах, в серых и синих блузах, подпоясанных узкими ремнями. С улицы входили в плохоньких шинелях, в фуражках с зелеными околышами, какие носили только студенты-технологи.
Побродив внизу, Кропоткин поднялся на верхние этажи, тоже забитые толпами. На стенах всюду висели огромные чертежи — маховые колеса, рычаги, муфты, валы, кривошипы, шестерни, винты, турбины и разные прочие элементы машин. Институт знаменовал движение страны к технической цивилизации. Он готовил больше шести тысяч технологов — образованных слуг капитала. Но среди них, в недрах этого технического храма, зарождались кружки противников крепнущего российского капитала.
Он обошел верхние этажи, спустился вниз и тут у лестницы наткнулся на Перовского.
— Вы на лекцию? — спросил его Кропоткин.
— Нет, я ищу Эндаурова.
— Хорошо. Найдете — выходите на улицу. Поговорим.
— Сию минуту. — И Перовский кинулся наверх.
Кропоткин не успел еще одеться, как они подбежали к раздевальной.
Вышли на Царскосельский проспект.
— Где же нам поговорить? — сказал Перовский.
— Идемте в «Еленку», — сказал Эндауров. Кропоткин недовольно поморщился. «Еленкой» технологи называли дешевую студенческую столовую, устроенную великой княгиней Еленой Павловной, совсем недавно умершей. Из всей царской фамилии Кропоткин чтил лишь ее да Марию Александровну, императрицу. Будучи пажом, он знал закулисную придворную борьбу их с высокопоставленными крепостниками. Они упорно настаивали на освобождении крестьян, всемерно поддерживая Милютина, и побуждали императора к реформе. Не веря теперь никаким благим монархическим начинаниям, бывший паж и сейчас не потерял уважения к покойной Елене Павловне, женщине широкого образования и искреннего сочувствия бедам народа. Глумливое словечко «Еленка» неприятно кольнуло его, но он, конечно, не одернул Эндаурова.