— Садитесь, — сказал майор. — Нам надлежит, князь, произвести обыск в вашей квартире. Посидите, пока прибудет прокурор.
Прокурора судебной палаты пришлось ждать очень долго. Кропоткина терзала тревога за Ивана Полякова. Тот в эти дни сдавал кандидатский экзамен и никаких неприятностей, конечно, не ждал. И вот теперь явятся жандармы, перероют его квартиру и возьмут Ваню на несколько дней под стражу. Для допросов. По невинному письму приписать ему связь с тайным обществом не смогут, но выбьют его из колеи. Да, оплошал ты, Бородин. Видел же, что в пролетке с Тарасовым сидел незнакомый господин, и все-таки велел своему извозчику остановиться… Ну а куда бы ты скрылся? Лихач все равно настиг бы. Лошадке извозчика не уйти было от вороного скакуна… А Тарасов-то оказался фабричным шпионом. Нет никакого сомнения, что именно он выдал недавно арестованный рабочий кружок. Теперь вот помог агентуре уличить лектора Бородина. Но почему самого-то доносчика арестовали?.. Как почему? Для дальнейших свидетельств, для очных ставок. Подержат и выпустят. И он опять проникнет в рабочие кружки, да еще в ореоле пострадавшего человека… Нет, до рабочих дойдут слухи о следствии. Предатели нераскрытыми не остаются.
В полночь прибыл прокурор. Кропоткина посадили в карету и привезли на Малую Морскую. В его комнате начался обыск. Майор принялся за письменный стол, а поручик — за шкаф. Майор изымал все, что находил, — хозяйственные и расчетные книги по тамбовскому имению, семейную переписку, путевые сибирские заметки, тетради с географическими записями… Ящики стола Кропоткин хорошо очистил от всякой крамолы и сейчас был уверен, что ничего пригодного для следствия майор не найдет. А вот в литературе, приготовленной для вывоза, осталось кое-что такое, что следствию могло весьма пригодиться. Заранее унести это куда-нибудь Кропоткин не успел, а на уничтожение печатных документов истории у него не поднялась рука. И жандармский поручик, вынимая из шкафа и развязывая пачки, обнаружил уже «Les 73 journées de la Commune», «Histoire de la révolution du 18 mars»…
Зная французский язык, поручик особенно внимательно рассматривал именно иностранные издания: понимал, что отечественную крамолу хозяин не стал бы держать у себя, раз ожидал обыска и собирался к переезду. Находки поручика, однако, не очень беспокоили Кропоткина: никакой тайны общества они не выдавали. Он невозмутимо пошагивал из угла в угол, точно вовсе не интересуясь тем, что происходит в его комнате.
Но вот поручик присел на корточки и начал обследовать нижнюю полку шкафа, на которой лежали камни, собранные в Сибири и в Финляндии. Кропоткин остановился и замер. Он вспомнил, что там, под обломком гранитного валуна, лежит конверт с его шифрованной запиской и тремя паспортными бланками, которые он четыре дня назад хотел отправить в Москву с временно выезжавшей туда Любой Корниловой, но не смог перед ее отъездом с ней встретиться и, вернувшись домой, запрятал конверт. И забыл о нем! С минуту он пристально следил за движениями поручика, однако спохватившись, что так может выдать свою тревогу, опять зашагал из угла в угол, напряженно подавляя волнение. Шагал и поглядывал на поручика. Тот перебирал камень за камнем. И вот поднял гранитный осколок валуна. И взял конверт, вынул из него бланки паспортов и записку. Подошел к майору и показал ему драгоценную находку, затем передал ее прокурору, сидевшему на кушетке. Мастера обыска работали молча, не переговариваясь, ни о чем не спрашивая хозяина. Прокурор, просмотрев записку и бланки, взял со стола письмо, подобранное Тарасовым на дороге, и подошел к майору.
— Обыск Полякова нельзя откладывать, — шепнул он.
Кропоткин расслышал эти слова.
— Господа, даю вам честное слово, что Поляков никогда не участвовал ни в каких политических делах, — сказал он. — Прошу вас, оставьте его в покое. Завтра у него последний экзамен. Я знаю, до всего этого вам нет никакого дела, но университет смотрит на Полякова как на будущую славу русской науки.
Господа, с которыми он впервые заговорил, обратившись с просьбой оставить Полякова в покое, продолжали молча работать.
В три часа ночи они закончили обыск.
— Одевайтесь, князь, поедете с нами, — сказал майор.
Кропоткин, догадываясь, что в эти сырые мартовские дни в казематах крепости холодно, надел енотовую шубу, надел поярковую черную шляпу, насовал в карманы коробки «Пушек» и спичек. Оглядел прощально свою разоренную, тоскливую комнату и шагнул к двери.
Его прокатили в карете по темной Мойке (фонари тут уже не горели, в домах не светилось ни одно окно), подвезли к Цепному мосту, и арестант увидел на другой стороне Фонтанки знакомое здание Третьего отделения с огнями во всех окнах (а ведь шел четвертый час ночи).