Хейвен потребовалось практически два дня на то, чтобы со всем разобраться – два дня нерешительности, два дня упаковки, распаковки и повторной упаковки вещей. Она взяла самую необходимую одежду, оставив большую ее часть в шкафу в надежде на то, что доктор ДеМарко отдаст ее на благотворительность, дабы те, кто действительно в ней нуждается, могли ее носить. Она упаковала несколько книг, блокнотов и все рисунки, которые она нарисовала за последний год. Хейвен взяла с собой корзинку с их пикника в День Святого Валентина, но все остальные вещи Кармина она оставила нетронутыми.
Доминик и Тесс заехали домой для того, чтобы попрощаться, после чего вновь отправились в колледж. Никто из них не упоминал Кармина, с напускной радостью они говорили о будущем, которое ожидало ее, однако Хейвен не была наивной – она понимала, что в действительности они беспокоились за нее.
Спустя некоторое время печаль Хейвен уступила место гневу, а затем и чувству вины. Из-за нее Кармин вступил в организацию, из-за нее ему пришлось переехать в Чикаго. Ее сводило с ума то, что она узнала об этом последней; она терзала себя вопросами о том, как она могла не заметить знаков, указывавших на это.
Теперь, оглядываясь назад, было так очевидно, что Кармин прощался с ней.
Диа приехала на рассвете в канун Нового года. Хейвен была уже готова и ожидала ее. Она сидела в библиотеке, подтянув колени к груди и обняв себя руками. Она смотрела в окно, раздумывая над тем, не этим ли был занят Кармин в последний вечер – раздумывал ли он над своим решением точно так же, как теперь это делала она.
Было ли ему страшно? Она сомневалась в этом. Казалось, отъезд дался ему с такой легкостью.
– Ты готова? – спросила Диа.
Вещи Хейвен она сложила в машину Кармина еще накануне.
Хейвен кивнула, будучи не в силах произнести ни слова. В действительности, ей казалось, что она никогда не будет к этому готова, однако она все же встала и надела пальто. Диа протянула ей ключи от машины Кармина и развернулась к лестнице. Хейвен замешкалась в библиотеке.
– Встретимся внизу. Дай мне минуту.
Остановившись в дверях спальни, Хейвен обвела взглядом комнату, чувствуя в груди щемящую боль. По ее щеке скользнула слеза.
– Прощай, – едва слышно сказала она.
Глава 9
Длинный коридор дома Хейвен преодолела практически вслепую, неся коробки, которые закрывали ей обзор. Отодвинув их в сторону для того, чтобы посмотреть под ноги, она наткнулась на Дию.
Хейвен послала подруге извиняющуюся улыбку, однако та не придала случившемуся никакого значения и, достав ключи, открыла дверь. Хейвен с осторожностью подхватила коробки, дабы больше ни во что не врезаться и зашла в небольшую, скромную квартиру. Она остановилась, когда Диа включила в комнате свет. Взору Хейвен предстало множество фотографий, которыми, словно обоями, были покрыты стены.
Хейвен уже доводилось бывать в этой квартире в день своего восемнадцатилетия. Она совершенно забыла о том, что Дие хотелось быть фотографом.
Осмотревшись по сторонам, она заметила на фотографиях несколько знакомых лиц, однако все они казались ей чужими – за исключением одного. Прямо перед ней – на стене возле дивана – висела давняя фотография, на которой были запечатлены они с Кармином. В коллекции Дии было много фотографий с ним – казалось, снимки создавали море ярких воспоминаний – однако это фото отличалось от остальных. Оно произвело на Хейвен сильнейшее впечатление. Фото было сделано более года назад во время Рождества, и ни один из них не знал о том, что их фотографируют. В те дни их любовь светилась новизной, она была незапятнанной и наивной. Их глаза сияли блаженным неведением, две души еще не подозревали о том, что уготовано им будущим.
Хейвен вздрогнула от резкого звука, когда Диа захлопнула входную дверь. Внезапно ей показалось, будто пронизанные воспоминаниями стены квартиры стали сужаться. Ощутив это, Хейвен выронила из рук коробки, которые приземлились на пол с глухим стуком.
Обойдя их, Хейвен прошла к дивану и молча сняла фото со стены.
– Прости, – извинилась Диа, ставя остальные коробки на пол. – Следовало напомнить… предупредить тебя.
Хейвен закрыла глаза. Предупреждение о фотографиях нисколько не помогло бы ей подготовиться к боли. Она проникла в ее душу, заразив ее ткани и просочившись в ее кости. Боль поселилась в груди, сковав ее сердце. Легкие, казалось, упорно отказывались расширяться, не позволяя сделать ей глубокий вдох. Мысли о том, что могло бы быть, угнетали ее.