– Я не помню, как они выглядели, – подытожил Кармин. – Я сотни раз пытался вспомнить их лица, но всегда безуспешно. У одного из них был пистолет – думаю, он даже не смотрел на меня. Лицо второго у меня в голове все время, блять, расплывается.
– Они что-нибудь говорили?
– Закрой ей рот! Пошевеливайся! Только это.
Винсент слушал Кармина молча, опустив голову.
– Ты едва не умер от потери крови. Я так сердился на нее в тот вечер, а она тем временем уже была мертва, а ты лежал за мусорным контейнером.
– Это не твоя вина, – сказал Кармин. – Виноваты ублюдки с пистолетами, которые оказались в переулке в тот вечер.
Винсент откашлялся.
– Полагаю, ты прав. Порой я все же думаю о том, мог ли я это предотвратить.
– Мама сказала бы тебе, что все это хуйня, – сказал Кармин. Ответ сына позабавил Винсента. – Она бы так, конечно, не выразилась, но ты меня понял. Как ты сам и сказал, что есть, то есть. За последний год я часто думал о том, не могли ли мы спасти Хейвен как-то иначе, чтобы я мог быть с ней, где бы она ни была…
– В Нью-Йорке, – сказал Винсент, когда он замолчал.
Кармин с любопытством посмотрел на отца.
– В Нью-Йорке?
– Да, только я не знаю, где именно.
На губах Кармина появилась легкая улыбка. Она отправилась в Нью-Йорк, как они некогда и планировали.
– Суть в том, что задаваться вопросами постфактум – бессмысленно. Я, как и ты, сделал то, что сделал, и теперь мы здесь. Мы должны просто делать то, что от нас требуется.
– Знаешь, несмотря на то, что ты пытаешься скрыть это за алкоголем и нецензурной бранью, ты повзрослел за последний год.
– Коррадо бы с тобой не согласился, – сказал Кармин. – Он угрожает мне, как минимум, раз в неделю. Я ожидаю того дня, когда он подхватит ларингит и вместе угроз убить меня просто возьмет и сделает это.
Винсент рассмеялся, качая головой.
– Он и меня грозился убить. Я и сам угрожал многим людям – например, Хейвен. Так нас учили контролировать людей, поэтому это стало для нас второй натурой. Большинство людей, с которыми мы имеем дело, можно напугать только лишь смертью.
– Знаешь, ты пиздец как беспечно говоришь об убийстве девушки, которую я люблю.
– Ты все еще ее любишь? – спросил Винсент с любопытством.
Кармин кивнул.
– Думаю, я всегда буду ее любить. Несмотря ни на что, она всегда будет моей колибри.
– Колибри, – эхом отозвался Винсент. – Почему ты ее так называешь?
– Я не знаю. Однажды это прозвище пришло мне на ум, и с тех пор задержалось.
– Твоя мать всегда любила это прозвище, – сказал Винсент, улыбнувшись. – Я уже много лет их не видел, но раньше колибри собирались стайками на дереве у нас на заднем дворе. Маура любила их, и то, как они без устали парили, летали назад. Она верила в то, что в них жили души чистых и невинных людей – именно поэтому они смогли преодолеть законы природы.
В их беседу вклинился телефон Кармина, помешавший ему ответить. Он напрягся, увидев знакомое сообщение:
«Доки «Third & Wilson».
– Похоже, мне пора, – сказал Кармин, убирая телефон.
Кивнув, Винсент вновь закурил, оставаясь на ступеньке. Казалось, сообщение нисколько его не удивило.
– Не хочешь зайти? – предложил Кармин. – Это по-прежнему твой дом.
– Нет, я еще немного посижу и пойду.
– Ладно, – согласился Кармин, отходя от дома. – До встречи.
– Кармин? – позвал его Винсент.
Обернувшись, Кармин увидел серьезное выражение лица отца.
– Да?
– Я люблю тебя, сын, – тихо сказал Винсент, делая затяжку. – Думаю, последний раз я говорил тебе об этом тогда, когда тебе было лет восемь, но я правда тебя люблю.
– Я тоже тебя люблю, – ответил Кармин, слова отца встревожили его. – Не делай глупостей, ладно?
Винсент усмехнулся.
– Я не сделаю ничего такого, чего не сделал бы ты.
– Это меня и пугает, потому что я чего только, блять, ни делаю.
– Иди, – сказал Винсент, отмахнувшись. – Ты же знаешь, что в таких случаях нельзя опаздывать. Не беспокойся обо мне.
– Как скажешь, – пробормотал Кармин, направляясь к машине. – Пока, пап.
– До встречи, сын.
Глава 23
В один из воскресных дней Кармин стоял на длинном деревянном пирсе, скрываясь от палящего солнца за солнечными очками. Он пытался убедить себя в том, что ошибся местом, однако имя «Федерика», выгравированное на яхте, опровергало его предположение.