- Анна уедет немедленно! – взорвался Корф. – Это не обсуждается!
- Думаю, ты преувеличиваешь свое влияние на Анну Платоновну, - усмехнулся Олсуфьев. – Ее Мансыреву не удалось выставить отсюда, и тебе сейчас это тоже не по силам. Поэтому поправляйся быстрее, mon ami, если хочешь, чтоб твой приказ был выполнен.
Владимир только вздохнул. На самом деле он испытывал двоякие чувства: с одной стороны - безмерную благодарность за спасение и радость от возможности видеть Анну снова, с другой – беспокойство оттого, что не может оградить ее ни от посягательств, ни от злых языков. А еще мучила мысль о том, что она спасает его только из благодарности, не испытывая ни капли любви, тогда как он сходит с ума от этого чувства, лишившего сна и покоя.
Когда Анна была далеко, справляться с этим было гораздо легче, но что делать, если она снова рядом уже не во сне, а наяву?
Владимир вспоминал, какое чувство облегчения он испытал, когда один из горцев нанес ему удар саблей, а через мгновение в грудь ударила пуля. Тогда последней мыслью в угасающем сознании было - «Наконец-то покой». С этой мыслью барон провалился в непроглядную тьму, окружившую его со всех сторон. И он шел в этой тьме, спотыкаясь и падая, пока не увидел вдали свет, который становился все ярче. Владимир спешил, почти бежал на него, уверенный – земной жизни пришел конец, но открыв глаза, увидел Анну, смотревшую на него с выражением тревоги и надежды. Какое-то время барон считал ее порождением горячечного бреда, и только окончательно придя в себя понял: Анна здесь, приехала, не оставила умирать.
Потом пришла тревога за нее и мучительное - «не любит, рядом с ним только из благодарности».
После разговора с Олсуфьевым Владимир почти весь день молчал, отвернувшись к стене, ему необходимо было обдумать, что делать дальше. Корф понимал – он перегнул палку, обращаясь с Анной так, словно она все еще его крепостная, и ему следует извиниться, но отказываться от своего намерения вернуть эту путешественницу обратно в Двугорское не собирался. Дождавшись, когда Анна, воротясь, стала расставлять на прикроватном столике лекарства, барон, кашлянув, сказал:
- Сударыня, я прошу прощения за непозволительный тон, который позволил себе давеча. Поверьте, я весьма благодарен Вам за спасение, и никогда этого не забуду. Еще раз нижайше прошу извинить меня.
- Я принимаю Ваши извинения, Владимир Иванович, - сдержанно ответила Анна.
- Но, – продолжал барон, - это не отменяет моего требования. Вы должны вернуться обратно в поместье.
- Только после того, как Вы выполните мое условие, - парировала женщина. – Отъезд состоится после Вашего окончательного выздоровления.
- Видимо, мне придется сделать это как можно быстрее, - проворчал Корф, заметив, с каким вниманием прислушивается к их перепалке Олсуфьев, готовый в любую минуту вступиться за Анну.
- Прекрасно, господин барон, можете приступать прямо сейчас, - с этими словами Анна поднесла ему склянку со снадобьем, и барон его послушно выпил.
День ото дня состояние Владимира становилось все лучше, молодость и крепкий организм делали свое дело. Не терпящий бездействия, он, едва окрепнув, пытался сесть, а потом встать. Олсуфьев уже не только поднимался, но и ходил, поэтому в заботе Анны они нуждались все меньше, молодым людям хватало помощи денщиков и ежедневных осмотров Василия Назаровича. Тем более - с разрешения врача их стали навещать сослуживцы, и Анне было просто неприлично находиться в чисто мужском обществе. Теперь ей не надо было спешить сюда, просиживать бессонные ночи, замирая от страха за жизнь близкого человека, но она вдруг поняла, что не хочет просто сидеть во флигеле, ожидая, когда барон поправится, не может равнодушно пройти мимо человеческих страданий, даже если это чужие незнакомые ей люди. И Анна вновь вернулась в лазарет. Она ходила туда, не пропуская ни одного дня: готовила лекарства, ухаживала за ранеными, помогала обрабатывать и перевязывать раны.
Как-то незаметно сиделка барона Корфа стала правой рукой Василия Назаровича, под ее руководством наводился порядок, стиралось белье и бинты, закупались продукты. Раненые быстро привыкли к тихой немногословной женщине в неизменном черном платье и косынке, туго повязанной на голове.
Глядя в глаза людей, смотревших на нее с надеждой, Анна чувствовала – она не может бросить тех, для кого ее помощь жизненно необходима. И снова день, полный забот, сменяла бессонная ночь у постели тяжело раненого или умирающего, но, как ни странно, теперь княгине стало намного легче, чем прежде. Постоянные хлопоты не оставляли места унынию, горечь потерь постепенно отступала, оставляя в сердце светлую печаль.
Находясь здесь, ей в полной мере пришлось осознать правоту своей попутчицы. Видя отчаяние искалеченных, слушая предсмертные хрипы, закрывая глаза умершим, Анна видела такие страдания, в сравнении с которыми собственные казались гораздо меньше, хотя и не исчезли совсем.
Время летело: уже давно покинул лазарет Олсуфьев, теперь заходивший навещать Владимира, да и сам барон почти выздоровел, ему оставалось только окончательно окрепнуть. Пришла пора возвращаться обратно, только Анне не хотелось даже думать об этом. В этой крепости она жила, тут была жизнь, а в огромном особняке вновь придется прозябать в бездействии. Поэтому женщина с печалью думала о том, что ждет ее после возвращения в Двугорское. Владимир больше не вспоминал прежнего разговора, но Анна знала - верный своим принципам, Корф будет настаивать на немедленном отъезде, как только выйдет из лазарета.
Каково же было ее удивление, когда, вернувшись на службу, барон ни словом не обмолвился о ее обещании уехать. Анна ждала этого каждый день, но Владимир молчал. Он вообще вел себя отчужденно, обращаясь с ней подчеркнуто вежливо, как с родственницей или хорошей знакомой. При встречах осведомлялся только о здоровье и спрашивал, не надо ли чего, видимо, беспокоясь о ее благополучии.
Но Анна ни в чем не нуждалась. Им с Дуняшей для жизни надо было совсем немного. Хотя в крепости продукты стоили втридорога, она захватила из дома солидную сумму, да и Савелий Никодимович обещал выслать денег по первому требованию. А что до помощи по хозяйству, то Фома, благодарный за спасение «Их Благородия», всегда был рядом, готовый выполнить любую просьбу.
Сам Владимир понимал: в подобной ситуации требование отъезда - самое правильное решение, но у барона не хватало духа повторить его. Корф видел, как изменилась за это время Анна. Она похудела еще больше, выглядела уставшей, но женщина ожила. В глазах появился блеск, она больше не рыдала в одиночестве целыми днями, даже ее голос стал более звонким. Анна, пусть медленно, но приходила в себя, а отъезд мог снова вернуть ее в состояние прежнего уныния. Тем более Василий Назарович просил не лишать его помощницы, благодаря которой состояние многих больных улучшилось, да и в самом лазарете стало больше порядка.
Правда, во избежание неприятностей Корфу пришлось предупредить сослуживцев, что в случае оскорбления этой дамы виновный будет держать ответ лично перед ним. Но вскоре сами офицеры, видя, как она заботится о раненых, стали относиться к ней с уважением, тем более некоторых Анна выхаживала после ранения. Подавая пример, Владимир обращался к бывшей воспитаннице отца с почтительной сдержанностью, а потом и другие последовали его примеру. Даже Мансырев, узнав что смертность в лазарете заметно поубавилась, махнул рукой: «Пусть живет, коли воды не мутит».
Анна же, ничего не зная об этом, каждый день убеждала себя, что ей пора ехать, не дожидаясь приказа, но всякий раз, видя мучения людей, откладывала отъезд до того, как поправится очередной раненый и опустеет еще одна кровать в лазарете. Только поздней осенью, когда военные действия прекратились и раненых почти не осталось, помощница с грустью сказала Неверову:
- Ну вот, Василий Назарович, пора мне в путь-дорогу. Загостилась я здесь, надо и честь знать.
В ответ врач только развел руками:
- Помилуйте, голубушка, куда ж Вы отправитесь? До весны сюда не прибудет ни одного конвоя, а в одиночку Вас никто не отпустит. Десяти верст не проедете, как горцы похитят. Придется Вам зимовать в крепости.