Он изредка навещал сестру в Варшаве, и подросшему Вацлаву с трудом верилось, что этот угрюмый неразговорчивый мужчина - его отец. С тетушкой и ее мужем ребенку было гораздо лучше. Не имевшие собственных детей Новицкие всей душой привязались к хорошенькому племяннику и растили как родного. Тетушка баловала его, пан Лев учил ездить верхом, рассказывал интересные истории, отвечал на вопросы, удовлетворяя детское любопытство. Только о матери с ним никто не говорил. Конечно, он знал, что «мама умерла», но когда пытался спрашивать о дедушке и бабушке, о кузенах и кузинах с материнской стороны – пани Агнесса ограничивалась странными отговорками.
Так продолжалось долгое время, а когда Вацлаву исполнилось десять лет, он стал невольным свидетелем разговора пана Новицкого и отца, гостившего у них в то время.
Проходя коридором, мальчик услышал голоса, доносившиеся из курительной комнаты, где мужчины сидели за чаркой гданьской старки. Он хотел было пройти мимо, однако его имя, произнесенное Новицким, заставило Вацлава остановиться у приоткрытой двери.
- Почему ты так относишься к Вацлаву, Ян?! – выговаривал шурину пан Лев. – Ведь он твой сын!
- Мне это прекрасно известно, - отозвался отец, - но я не могу по-другому, Лех. Стоит только взглянуть на него, как вижу мертвую Барбару.
- Графиня скончалась по воле Божией! – не отступал Новицкий. – Где здесь вина ребенка?! Он тоже остался сиротой, лишившись матери.
- Ваша с Агнешкой любовь вполне ее заменяет, - отрезал Черниховский.
- Нравится мне этот мальчишка, - тепло сказал Новицкий, - думаю, у тебя будет немало поводов гордиться им.
- Возможно, - равнодушно бросил отец и, помолчав, сказал: - Вацлав спрашивает о Барбаре?
- Ему известно, что она умерла, - ответил Новицкий, - большего, думаю, знать не следует. Твой сын поляк и должен вырасти патриотом Польши. Зачем мальчику говорить о русской матери?
- Наверное, ты прав, - голос отца звучал неуверенно. – В нашей семье никогда не испытывали симпатии к русским.
- За исключением тебя, - не удержался от сарказма пан Лев. – Не стоило привозить эту женщину сюда, тем более – жениться на ней.
- Ты никогда этого не поймешь, - в голосе отца слышалась нескрываемая боль, - Барбара была моей жизнью, без нее я просто существую.
Дальше дослушать не удалось – застучали башмаки прислуги, и Вацлав бросился в свою комнату. Многое из услышанного ему было непонятно. Его мать русская? Отец привез ее? Почему он не должен об этом знать? Это было трудно понять, но занозой в сердце осталась мысль – отец его не любит, и считает виновным в смерти матери.
Черниховский тряхнул головой, отгоняя неприятные воспоминания. Наверное, тогда между ним и отцом возникла эта стена непонимания, которую теперь не разрушить никакими силами. Граф Ян был практически чужим ему, ведь он забрал Вацлава к себе, когда мальчику уже исполнилось двенадцать.
Неожиданно для всех супруги Новицкие погибли, разбившись в перевернувшейся карете, и после их смерти Черниховский был вынужден сам заботиться о сыне. Правда, вся его забота сводилась к требованию соответствовать правилам их аристократического круга, и ничего больше. Граф видел в нем лишь продолжателя рода и никогда не проявлял по отношению к сыну отцовских чувств. К тому же, унаследовав характер родителя, Вацлав рос гордым и упрямым, что нередко приводило к серьезным ссорам между ним и отцом.
Выведенный из себя непослушанием отпрыска, граф не раз кричал:
- W co тy jesteś takim upartym dupkiem?! (В кого ты такой упрямый осел?! – польск.)
На что сын с притворным смирением говорил:
- Tak jak ty, Ojcze. (Такой же как Вы, отец. – польск.)
Вацлав вздохнул. Даже сейчас, будучи взрослым, он чувствовал себя неуютно в родном доме, а тогда и подавно. Эта бесконечная борьба и противостояние утомляли, лишая покоя, поэтому в семнадцать лет Черниховский решил подать прошение о поступлении на службу в императорскую гвардию.
Узнав об этом, отец обрушил на сына град упреков, обвиняя в предательстве интересов Польши, на что рассердившийся наследник сказал:
- Jak możesz tak mówić, skoro sam ożeniłeś się z rosyjską panią? (Как ты можешь так говорить, если сам женился на русской пани? – польск.)
Ошарашенный этой дерзостью, Ян какое-то время стоял молча, потом тихо произнес:
- Kochałem ją. (Я любил ее. – польск.)
В этот момент граф казался настолько несчастным, что сыну стало жалко его. Он вдруг увидел – отец выглядит стариком, а ведь лет ему не так уж и много, живет одиноким, не создав больше семьи, хотя такая возможность у него наверняка была. И раскаявшись в своих необдуманных словах, Вацлав сказал:
- Przepraszam, tato ( Прости, папа. – польск.), - первый раз за всю жизнь так обратившись к нему.
Ян ничего не ответил, развернулся и ушел в кабинет, но упреков больше Вацлав не слышал. Мало того, для проживания в Петербурге отец выделил ему щедрое содержание, чтобы он мог вести жизнь, достойную представителя знатной фамилии.
После отъезда в Петербург Черниховский появлялся в Польше редко, стараясь избегать конфликтов с отцом. Тяготы военной службы для него были легче, нежели постоянное выяснение отношений. Молодому человеку было достаточно писем, в которых родитель выговаривал ему за беспутное поведение и славу соблазнителя.