Хлипкая дверь под нетерпеливым напором распахнулась легко — похоже, грабителей здесь не боялись. И, между прочим, зря — небольшое, давно требующее ремонта помещение оказалось перевернуто вверх дном, как после нашествия каких-нибудь вандалов.
— Твою дивизию! — Рома медленно отступил назад, расширенными глазами уставившись на сидевшего в кресле директора, успев подумать, что увиденная жуткая картина еще долго будет сниться ему в кошмарах.
***
Больше всего в жизни Паша ненавидел две вещи: беспомощность и бездействие. Энергичная, веселая натура и профессия, не располагающая к покою, не давали расслабиться, увлекали в водоворот событий, а иногда и весьма опасных приключений, но никогда не позволяли на чем-то зацикливаться и унывать. А теперь, оказавшись буквально прикованным к постели, Ткачев просто изнывал, и даже не столько от безделья и скуки, сколько от навязчивых, малоприятных мыслей, а еще — невыносимого, жгучего стыда.
Савицкий, ненадолго заглянув, не поскупился на краски, расписывая последние события, упомянул и геройства Зиминой, помогавшей ему скрыть следы произошедшего и возившейся с раненым, поведал и последние новости о неприятностях Лены и подвижках в расследовании. Не преминул отметить, немного отойдя от мрачной загруженности, и повышенное внимание начальства к персоне скромного опера, не обойдясь без подколов. Паша, не сдержавшись, указал направление, куда может следовать слишком догадливый друг, хотя злился больше на себя. На ту неоднозначность, с которой не мог справиться, как ни старался: ну не получалось у него разделять все происходящее, хоть ты тресни!
Это поначалу объяснимыми и прозрачными казались все порывы — он точно знал что, зачем и для чего делает. Все удивительно сошлось — привычная неспособность сидеть сложа руки, оставаясь сторонним наблюдателем, и внезапный поворот в судьбе, о возможности которого не задумывался никогда прежде. Это был его шанс — отойти, отвлечься, погрузиться в заботы.
Стать кому-то нужным.
Удивительно — спустя столько времени одиночества, отчаяния и пустоты, вдруг оказаться кому-то нужным, пусть даже этого человека еще не было на свете. Он не задумывался, имеет ли право давить на начальницу, принимать за нее решения, вторгаться в ее жизнь, и даже ее возмущение не играло никакой роли. Все, на что прежде не обращал внимания, а то и вовсе не замечал, приобрело совсем иное значение — как она допоздна торчала на работе, питалась кое-как, а то и вовсе забывала о подобной потребности, травила себя сигаретами и алкоголем… Он не собирался клеймить ее плохой матерью, мало о чем думающей и легкомысленной — похоже, Зимина и сама еще не совсем свыклась со своим положением, не торопясь выходить из привычного круга жизни. Впрочем, в этом ему и в голову не пришло бы ее наставлять или устраивать сцены — в конце концов, все, что за пределами самого важного, его совсем не касается. А самое важное — это здоровье и благополучие их ребенка, ради которого он готов был переступить через многое — свое отношение к Ирине Сергеевне, давние привычки, не слишком хорошие стороны характера. Это то, ради чего просыпался раньше нее, принимаясь готовить завтрак; носился с веником и пылесосом, следя, чтобы нигде не было ни пылинки; мотался по магазинам и аптекам в поисках всяких прибамбасов для беременных; то, ради чего устроил дурацкий спектакль, налаживая отношения с тещей и сыном начальницы — в его семье должна быть здоровая атмосфера. Да это, к слову, и не требовало особых усилий — легкий, уживчивый характер не подвел и тут, а его отношение именно к Зиминой не имело ничего общего с ее близкими — смешивать все в одну кучу было бы как минимум странно.
Немало позабавила еще одна ирония судьбы — он, не потративший ни копейки на решение собственных проблем, моментально вспомнил о деньгах, добытых вместе с начальницей с риском для жизни. Что сказать, неожиданно пригодились кровавые карповские бабки: оказывается, ребенок — удовольствие весьма дорогое. Но так трудно добытые, деньги уходили легко и без малейших сожалений — дорогая частная клиника, оборудованная по последнему слову техники; витамины, правильное здоровое питание и еще всякая мелочовка тоже влетали в копеечку — это вам не бабам пыль в глаза пускать, тратясь на крутые рестораны, киношки и букеты. А дальше ведь будет только круче — содержание в самой лучшей палате, ремонт и расширение жилплощади — с учетом появления еще одного жильца уютная квартирка начальницы будет явно маловата… А уж приобретение всевозможных и невозможных детских наворотов вообще отдельная песня. Впрочем, это он что-то сильно увлекся, помчавшись впереди паровоза — когда еще это будет… И как только Зимина в свое время тянула такое на себе в одиночку? Фантастика. Еще один повод, забывшись, отдать должное и восхититься — сколько же в ней неизмеримой, невероятной силы…
И снова — непереносимое, навязчивое чувство вины и стыда, нет, не за то что посмел отстраниться от прошлого таким предательским образом. Вина перед ней — что-то невозможное, невероятное и ужасно неправильное, хотя более чем объяснимое: снова подвел, снова подставил… Возиться с ним, раненым и загибающимся, забыть о необходимости высыпаться и беречь нервы — совсем не то, что ей нужно в ее положении. Да и оставаться в стороне, когда сгущающиеся события в любой момент могут принять неожиданный оборот, не слишком-то достойно с учетом изменившихся обстоятельств. Но вместо того, чтобы хотя бы просто быть рядом в нужный момент, он не способен даже просто встать с постели. Отличная, блин, опора семьи…
Паша напрягся и даже попытался приподняться, уловив скрежет ключа в замке, шум в прихожей, хлопанье дверей. А вскоре и сама Зимина возникла на пороге — явно замотанная, но раскрасневшаяся с мороза и старательно улыбающаяся.
— Ну что, больной, как самочувствие?
— Да хоть сейчас в космос, — бодро ответил Ткачев, стараясь не морщиться от боли.
— С космосом придется подождать, — улыбнулась Ирина Сергеевна — на этот раз совершенно искренне и почти не вымученно. — А вот повязку пора уже менять.
— Так вы чего, Ирин Сергевна… прям ради этого с работы сорвались?
— Размечтался! — снисходительно фыркнула начальница. — Кафе наше на ремонт пока закрыли, ну я и решила дома пообедать. Совместить, так сказать, приятное с полезным.
— Для кого полезным-то? — Паша настороженно наблюдал, как Зимина ловко разматывает бинт. — Не думаю, что вам сейчас это…
— Господи, можно подумать, чего-то я там не видела! — усмехнулась, заметив, как он дернулся и даже слегка покраснел, и запоздало прикусила язык, осознав некоторую двусмысленность. — В смысле что не первый раз перевязку делаю, а ты о чем подумал?
— Да я это… тоже… об этом же, — пробормотал Ткачев, совершенно смешавшись. Сейчас ему казалось чем-то диким предстать перед начальницей в полуголом виде, а уж прикосновения и вовсе выбили из колеи. Просто удивительно, как он тогда смог… сумел…
— Ткачев, да не дергайся ты, как будто тебя без ножа режут! — подняла голову, сердито и строго глядя на него сквозь выбившиеся из прически рыжие пряди, упавшие на глаза. Паша только нервно сглотнул, не в силах отвести взгляда от тонких пальцев, касавшихся его груди. Это ведь, наверное… тогда, наверное, тоже… точно также… Как же все-таки хорошо, что он ничего ровным счетом не помнит…
— Ну вот, порядок, можешь расслабиться. Злобная начальница тебя даже не съела, — съехидничала Ирина Сергеевна, поднимаясь. — Кстати, о еде. Ты, наверное, голодный? Щас принесу тебе чего-нибудь, а то будешь потом ходить рассказывать, как в гостях у Зиминой был, а с тобой обращались хуже чем в концлагере.