— Ирин Сергеевна, очнулись?
Господи, какой бледный, промелькнуло в затуманивающемся сознании. Явно невыспавшийся, помятый, с кругами под глазами. Неужели… неужели он все это время…
— Выпейте вот, — на тумбочку грохнул стакан, доверху наполненный чем-то явно прохладным и пахнущим ягодами. И сейчас, не в состоянии пошевелиться, Ира остро ощущала то, чего не испытывала уже давно — самое настоящее отчаяние. — Блин, какой же я дурак-то, — ударило виноватой растерянностью, а в следующее мгновение сильные руки легко приподняли ее на подушках. Одна рука обхватила сзади, поддерживая под спину, а вторая поднесла к самым губам стакан с долгожданной жидкостью — Ира едва не поперхнулась, делая жадный глоток и с наслаждением ощущая приятный прохладный вкус чего освежающе кисло-сладкого — малины и клюквы кажется.
— Вот так, осторожно, — мягкий голос над самым ухом обжег электрическим разрядом. Только сейчас, осознав, попыталась дернуться, отстраниться, но сил не хватило и на это — осталось только зажмуриться, чувствуя, как под ресницами закипает что-то болезненно-жгучее. Слабая, больная, беспомощная. Совершенно обнаженная, едва прикрытая тонкой простыней, сползающей с плеч; взмокшая, пропитанная запахами каких-то въедливых растираний, лекарственной химии, спертого воздуха и болезни. Господи, унизительно как…
— Паша… ну что ты со мной… как с маленькой… — голос дал сбой, выдав сдавленной измученной хрипотцой.
— Вы болеете, а это тоже, знаете ли, серьезно, — тоже отчего-то негромко, неловко поправляя на плече приспущенную ткань.
Наверное это ее добило — тихий ласковый тон, бережное прикосновение без малейшего отвращения, внимательно-обеспокоенный взгляд. Отодвинуться, даже просто отвернуться так и не смогла — только как можно ниже опустить голову, жмурясь от прорывающихся наружу слез, едкими горячими змейками расползавшихся по щекам.
— Паш, я… я такая жалкая сейчас…
— Ну что вы глупости говорите, — тихонько разворачивая к себе лицом. Кончики пальцев бережно по щекам, стирая жгучую влагу, и ни в тоне, ни в едином прикосновении — ни малейшей раздраженной усталости, только всепонимающая мягкость. Господи, да разве бывает так… — Ничего стыдного нет в том, чтоб заболеть, со всеми случается… Вам силы нужны сейчас, а вы плакать… Все ж хорошо, вон, очнулись уже, и с ним, — ладонь осторожно скользнула к выступающему животу, отчетливо прорисовывающемуся под тонкой тканью, — с ним все хорошо. Остальное фигня все полная, ну чего вы…
— Конечно… прости… это я что-то… расклеилась совсем… прости…
И нахлынувший нестерпимый стыд: что доставила столько проблем, что вынужден видеть ее такой — разобранной и нелепой, что терпеливо возился с ней, не зная покоя и явно не высыпаясь. И за что ему только это все…
— Ну вот, извиняетесь еще, — усмехнулся. — Забыли совсем, как сами со мной возились, когда раненый тут валялся? А я что, по-вашему, совсем уж никакой, о жене своей позаботиться не могу? Обидные ваши мысли, Ирин Сергевна…
О своей жене.
Три простых незамысловатых слова, вспыхнувших сладостно-ярко в сознании.
Три простых незамысловатых слова, в которых непозволительно-ясно и искренне прозвучало то, что он не осознавал и сам.
========== IV. 8. Откровенное ==========
— Ирин Сергевна, стесняюсь спросить, вы далеко собрались?
Ткачев, сочувственно-иронично наблюдая, как бледная начальница тихонечко по стеночке продвигается к выходу, остановился в дверях, гадая, доберется товарищ полковник до места назначения, или все-таки слабость возьмет верх.
— Мне в душ нужно, — привычным командным тоном заявила Ирина Сергеевна, упрямо шагая вперед.
— Отличная идея вообще, — одобрительно кивнул Паша. — А ничего так, что вы на ногах и то еле держитесь? Грохнуться еще в придачу хотите, сотряс себе заработать или еще чего?
— И что теперь, до скончания века тут торчать, не умыться даже? — возмущенно фыркнула Зимина, опираясь на многострадальную стену и переводя дух.
— Вот до чего ж вы упрямая, а! — не без восхищения протянул Паша, покачав головой. — Ладно, сейчас придумаем чего-нибудь…
Оперская смекалка сработала просто на отлично: под туманным “придумать чего-нибудь” Паша имел в виду не что иное, как романтичную донельзя процедуру совместного принятия душа. “Еще зажженных свечей и лепестков роз не хватает”, — сердито проворчала про себя Ира, от души порадовавшись, что наклонностями слащавого романтика ее “благоверный” не страдает. Впрочем, на что-то большее полковничьего запала не хватило — все силы ушли на то, чтобы, одной рукой вцепившись в гладкую стену ванной, а другой — в могучее оперское плечо, сохранить равновесие и вправду не рухнуть. С учетом того, что одна рука все еще ныла от бандитской хватки, задачка оказалась еще той.
— Паш, ты чего это? — Ирина даже прищурилась подозрительно — уж слишком бережно Ткачев орудовал полотенцем, не обходя вниманием (и руками соответственно) самые… кхм, интересные части тела начальницы. Но под грозным взглядом сразу как-то сник, смутился и даже начал краснеть, хотя последнее, скорее всего, от духоты — в ванной стало ну очень жарко.
— Да я это… простите, — пробормотал невнятно, однако руку с соблазнительно округлившегося плеча начальницы не убрал. — Вам же сейчас вовсе не… Это я чего-то…
Ира, с трудом переведя смущенное бормотание на более-менее человеческий язык, догадалась, что в виду он имеет ее неважнецкое состояние, и только мысленно хмыкнула. Будь ее незадачливый муженек чуть порешительней и повнимательней, понял бы, что другая сторона ни разу не против, а очень даже наоборот, пусть и не с таким напором, как раньше, но… Об этом противном и въедливом “но” Ира и осмелилась напомнить в который раз, очень надеясь, что уж на беременную и к тому же больную женщину злиться у Паши окаянства не хватит. И, как оказалось, зря.
— Вы чего, блин, вообще несете? — Ткачев, уставившись на начальницу ни больше ни меньше как на завсегдатая психиатрической клиники, только что пальцем у виска не покрутил. — Ну это уже, знаете ли, вообще!..
— Ой, ну разбушевался, — хмыкнула Ира с неприкрытой иронией. — Тоже мне, нашел повод правильность строить… А то я ничего в вас, мужиках, не понимаю, и в потребностях ваших тоже! Ну нашел бы уже кого-нибудь себе… чтоб на кофе сходить, успокоился бы уже… Тебе ж нужно, я ж все вижу, не слепая…
Выслушивать дальше подобный великодушный бред, щедро сдобренный эвфемизмами, Паша больше не смог, прервав товарища полковника очень простым и действенным способом, то бишь поцелуем. Ну вот послал же бог женушку, елки-палки, то приключений себе на шикарные бедра отыщет, то ляпнет что-нибудь — только и успевай затыкать. И ведь не променяет он этот дурдом ни на какую самую разумную и распрекрасную, вот что ты будешь делать…
— Еще раз придумаете на эту тему загоняться — не знаю, что с вами сделаю, — как-то не очень впечатляюще пригрозил Паша, с удовольствием рассматривая порозовевшую, оживившуюся и донельзя довольную начальницу. И хоть в силу нынешнего состояния проявить всю страстность натуры ей в этот раз не удалось, испытать незабываемые ощущения это не помешало. Вот же Ткачев, натура оперская, сумел-таки с толку сбить…
— А то что, накажешь? — смешливо фыркнула Ира, лукаво сверкнув глазами. Уловив в ответ выразительный страдальческий взгляд, сразу же посерьезнела и как-то подобралась. Морщась, с трудом приподнялась, уселась поближе, мягко коснулась ладонью плеча. — Паш, а если серьезно? Я же ведь понимаю, как тебе тяжело. Есть вещи, которые, как ни старайся, забыть невозможно. И простить невозможно тоже.
— Вот вы опять?
— Не перебивай! — с обычной властной хрипотцой. — Я не хочу, не имею права тебя мучить, понимаешь? Я вижу, вижу, что ты искренне мне хочешь помочь, поддержать, сделать что-то правильно… Но ты слишком уж увлекся, Паш. Ну не обманывай ты себя! Ты ведь никогда… никогда не сможешь быть с такой, как я, по-настоящему быть. Потому что нужно тебе совсем другое, нормальное, человеческое… А со мной такого не будет никогда. И потому что забыть ты все равно не сможешь, как ни старайся. А зачем тогда это все?