Звонок раздался вечером. Ира, кое-как успокоив неожиданно раскапризничавшуюся Маришку, наконец занялась ужином: долго колдовала на кухне, приготовила ароматную утку в апельсиновом соусе, накрыла на стол, выложила в красивую вазу фрукты, принялась выбирать вино. Впервые ждала Пашу с работы с каким-то странным волнительным чувством, ну совсем как девчонка перед первым свиданием — и это давно забытое ощущение будто отбрасывало на много лет назад, когда была совсем еще молодой и беззаботной. Когда в замке заворочался ключ, испуганно метнулась к зеркалу в ванной: поправить прическу, сменить уютный пушистый халат на что-нибудь более легкомысленное и притягивающее взгляд.
— А чего, праздник какой-то? — сосредоточенно нахмурился Ткачев, оглядывая все это великолепие: нарядную жену, красиво накрытый стол, кухню в мягком интимном полумраке. — Я чего, какую-то важную дату забыл?
— Нет, — засмеялась Ира. Подошла сзади, обняла за плечи, неторопливо прошлась ладонями, разминая напряженные мышцы. — Это я забыла. Я совершенно забыла, какой у меня обалденный муж, — наклонилась, легко коснувшись губами щеки. — Устал?
Ткачев повернулся, одарив хитрой улыбкой и моментально притягивая к себе.
— Да уже не очень, — заявил многозначительно, окинув Ирину Сергеевну с ног до головы тем-самым-взглядом.
— Паш, ну а ужин? — наигранно возмутилась Ира, с удовольствием позволяя стянуть с себя легкое шелковое одеяние.
— Ужин подождет, — выдохнул Паша, нетерпеливо расправляясь с крючками и бретельками. — А вот я нет.
Настойчиво завибрировавший мобильник не дал Ирине ответить что-то игривое в тон.
— Тьфу ты! — потянувшись к телефону, выругалась от души. — Слушаю, — отчеканила раздраженно, одновременно млея: Паша, настороженно вслушиваясь в ее реплики, пыла не поубавил и как ни в чем не бывало скользнул рукой по затянутому в соблазнительное кружево бедру.
— Зимина Ирина Сергеевна? Полковник ФСБ Немиров. Нужно встретиться, есть серьезный разговор.
========== V. 4. И рухнул мир ==========
— Тело от удара выбросило из машины, скорость огромная, так что, сами понимаете…
Пашу ощутимо качнуло — только крепкая рука Савицкого немного удержала в равновесии. На ватных ногах прошел несколько метров, склонился, еще не совсем веря в реальность происходящего. Кошмарный сон, галлюцинация, бред — что это? Ведь это не может, просто не может быть правдой!
Бессмысленным взглядом скользнул по светлой куртке в черных и багровых пятнах, по рыжим волосам на фоне промерзших листьев, по залитому кровью лицу. Ошибка, наверное какая-то ошибка… И горло тут же перехватило так, что стало нечем дышать: в не застегнутом воротнике куртки мелькнуло замысловатое золотое плетение и россыпь крохотных сияющих камешков.
Кулон. Тот самый кулон, который он подарил Ирине на Восьмое марта… еще тогда, давно, целую вечность назад…
Все мутилось и кружилось перед глазами безумной каруселью; в голове мерно и очень больно гудело. Уже выходя за ленту оцепления, наткнулся взглядом на стоявшего возле машины полковника Немирова — чистенького, гладенького, блядски спокойного. Тяжелая, горячая волна злости затопила с головой — прежде, чем Рома успел что-то понять и как-то отреагировать, рванулся вперед, с размаху нанося отработанно-крепкий удар.
— Ты, сука… мать твою… ты куда смотрел, урод?! — показалось, что кричит, хотя на самом деле вырвался лишь сдавленно-яростный шепот. — Ты же обещал, что твои гоблины глаз с нее не спустят, говорил, что все под контролем! Ты это называешь под контролем?! С-сука!..
Дрожь внутри не утихала, напротив, расходилась сильнее — и все переворачивалось, вздрагивало, тряслось, будто под током.
— Уберите отсюда этого истерика, — брезгливо произнес фээсбешник, вытирая белоснежным платком кровь с разбитой губы. — Устроили цирк…
— Ткач, да тихо ты! — Савицкий в последний момент перехватил его стальной хваткой, не давая наброситься на полковника снова. — Тихо, уймись!
Ткачев замер; огляделся медленно, затуманенно — на вереницу каких-то машин с надписями и без, на каких-то штатских, на суетящихся людей в форме ДПС, на покореженную груду железа — все, что осталось от роскошного «мерса»… И вот именно в этот момент что-то страшно щелкнуло, будто лязгнул металл: отчетливо-безжалостно вспомнилось, как почти год назад сам, своими собственными руками, устроил то же самое, неистово желая ей смерти…
— Да пошли вы все, — произнес очень тихо и совершенно бесцветно, без труда выворачиваясь из рук Савицкого.
Не глядя перед собой, медленно побрел мимо — мимо суетящейся толпы, мимо выстреливающих зажженными фарами автомобилей, мимо смазанных пятен фонарей на промокшем асфальте. И только когда повело снова, пошатнулся, медленно оседая на обочину, прямо на стылую ледяную землю.
Абсолютная, выжигающе-черная, в груди разливалась замораживающая все пустота.
Его мир рухнул снова. Но самое страшное — ему незачем было выстраивать все опять.
***
А ведь он ничего не почувствовал, ничего не уловил — и кто только придумал эту хрень, что мы всегда предчувствуем самое страшное в отношении дорогих и важных людей? Только когда этот лощеный тип, полковник Немиров, вызвал на «доверительную» беседу и посоветовал не путаться у них под ногами в связи с очень важной операцией, его захлестнуло раздражение: не верил, что какие-то мутные фэбсы смогут защитить Ирину Сергеевну надежней, чем он сам. Но когда полез к жене с расспросами, пытаясь выяснить, какого черта происходит, Зимина только виновато пожала плечами: «Прости, Паш, не могу сейчас тебе ничего сказать, сам понимаешь».
Он на самом деле не понимал ровным счетом ни хрена, но Ирина все твердила что-то успокаивающее: что все под контролем; что дело очень важное, касается тех покушений, которые они сами так и не смогли распутать; и если все получится, то об этой истории можно будет забыть навсегда. А все непременно получится, не стоит и сомневаться… Он и не сомневался — в конце концов, Ирина Сергеевна никогда не ошибается и никогда не обещает ничего просто так…
Но в этот раз она все же ошиблась. Ошиблась в последний раз в жизни.
***
Ткачев долго сидел в прихожей — не было сил разуться, снять верхнюю одежду, даже просто пройти в ванную, чтобы умыться, немного очнуться, смыть вязкий и страшный дурман. Неловким движением, прищемив молнией палец, все-таки расстегнул куртку — и замер, нашарив в кобуре забытое табельное. Осторожно вытянул пистолет, снял с предохранителя, сжал в ладони, чувствуя успокаивающую тяжесть оружия. Закрыл глаза, снова оглушенный настойчивым, болезненным гулом в висках. Медленно выдохнул — и руку будто повело.
Металл опалил висок обжигающим холодом. Стало мертвенно тихо.
Движение. Всего лишь одно движение — и весь этот кошмар наконец-то закончится. Закончится навсегда.
А в следующую секунду содрогнулся — пистолет со стуком выскользнул из враз онемевших пальцев.
В глубине квартиры залилась возмущенным плачем Маришка.
========== V. 5. Расплата ==========
Таким Савицкий не видел своего друга никогда прежде. Даже тогда, после смерти Кати, подавленный, сломленный, хронически-пьяный, он не выглядел столь омертвевшим. И, глядя на него, похудевшего, сурового, будто заострившегося, Рома, кажется, начал понимать, что значит это расхожее выражение «почернеть от горя». Нет, внешне Ткачев не срывался: не пил, не психовал, не забивал на работу. Только порой, ловя его обледенело-черный остановившийся взгляд, Савицкий невольно вздрагивал: как будто душу из человека вынули…
Вот и сейчас, во время утренней оперативки, пока начальник что-то втирал о раскрытиях, показателях и еще какой-то рабочей херне, Ткачев напрочь выпал из реальности, игнорируя настороженность сидящего рядом Ромы. Он не спал почти всю ночь: в голове тяжело перемалывались жуткие мысли, мучительные воспоминания и необходимость скорых решений. Какой-то капитан, помощник Немирова, во время очередной беседы строго-настрого предупредил: не сообщать ничего ни матери, ни сыну Зиминой, по крайней мере пока, так нужно… Кому и на кой хрен это нужно — Паша даже не вникал, было попросту неинтересно. Но как смотреть в глаза теще, какие слова подобрать, когда вернется Сашка… как им сказать, что Ирины больше нет? Это разрывало.