— Земцов Сергей Михайлович?
Полковник Немиров, стоявший на пороге в окружении своры парней с каменными лицами, уставился на майора недобро-цепко, словно просвечивая рентгеном. Сидящие возле длинного стола сотрудники недоуменно переглянулись.
— Да, это я, — нахмурился Земцов, лениво поднимаясь. На холеном лице отразилось презрительное недовольство. — А в чем, собственно, дело?
Напряженная тишина повисла грозовым облаком, разорвавшись бурей.
Немиров помахал перед лицом Земцова какой-то бумагой и, пока на запястьях начальника ОВД защелкивались наручники, обыденно-официально отчеканил:
— Вы арестованы по обвинению в организации убийства Зиминой Ирины Сергеевны.
***
Он возненавидел эту квартиру. Ту самую квартиру, которую так старательно облагораживал ремонтом, обустраивал под чутким руководством начальницы, после — с удовольствием обживал. Ту квартиру, куда привез из роддома жену и где они «близким кругом» отмечали ее выписку; ту квартиру, куда с радостью возвращался после изматывающего рабочего дня.
Сейчас находиться здесь было невыносимо: в этой гостиной, где пили вино или чай за неспешными разговорами или уютным молчанием; на этой кухне, где Ирина Сергеевна неизменно встречала его вкусным ужином, а он порой возился с приготовлением завтрака, чтобы дать ей поспать подольше; в этой спальне, где прижимал к себе сонную Ирину, а в кроватке тихо спала дочка… Здесь все жило и дышало ей, все напоминало о ней: большая кружка со смешной сонной лисой, тонкий шелковый халат в шкафу, уютные пушистые тапочки в прихожей, запах цветочно-пряных духов на подушке… Временами чудилось: ничего страшного не случилось, ее просто нет дома — вышла в магазин, убежала в салон красоты или просто решила посидеть с Измайловой полчасика в кафе рядом с домом… А потом вспоминал — вспоминал, и от боли хотелось выть.
Укачивая хнычущую дочку, невидящим взглядом смотрел перед собой: снова и снова прокручивалась в голове хрипловато-холодным голосом коронная Ирина фраза: «Жизнь сука еще та». Почти год назад он оглушительно ненавидел и жаждал мести, перерезая тормоза в ее машине; тогда все повернулось иначе и она выжила — выжила, чтобы подарить ему неизведанное прежде чудо — их общего ребенка, их продолжение. Но судьба неотвратима, и то, что должно было случиться, все же случилось — тогда, когда они меньше всего этого ожидали. Тогда, когда он уже поверил, что можно жить…
Медленно отошел к окну — ветрено-хмурый поздний вечер бесновался на улице холодными, злыми порывами; ливень гасил одинокие фонари и зажженные вывески. Безумно хотелось спать: всегда спокойная Маришка, словно чувствуя не-присутствие мамы, с трудом затихала и постоянно будила среди ночи. Паша медленно опустился на край кровати, скользнул взглядом по заваленной всякой всячиной тумбочке: какой-то недочитанный дурацкий роман в яркой обложке, россыпь шпилек для волос, крем для рук… И фотография в рамке, одна из тех, что были сделаны у роддома: он и Ирина, склонившиеся над кружевным конвертом…
Кто бы сказал ему еще год назад, что за эту женщину он будет готов убить и умереть сам? Кто бы сказал ему, что, причинив ему самую страшную боль, она же подарит ему самое большое счастье?
Тихо, стараясь не потревожить наконец уснувшую дочь, выскользнул в коридор.
Сумка нашлась почти сразу: заваленная на антресолях парой новых чемоданов и какими-то коробками, лежала в самом углу. Ткачев смахнул налипшую пыль, расстегнул молнию: пачки денег лежали аккуратными стопками — почти столько же, сколько было, не считая затрат, связанных с их семейными переменами… Но того, что осталось, должно хватить.
Вжикнул молнией и с хищной горечью усмехнулся.
Он уже знал, что должен сделать.
***
Он слишком давно знал Зимину. Знал, пожалуй, лучше всех других: ведь именно ему она доверяла немного больше остальных, ведь именно вместе с ним проворачивала многие дела, о которых больше никто не был в курсе. И о многих ее знакомствах Паша оказался осведомлен гораздо больше других: о том, кто может достать «подходящий» труп, о том, кто может нарисовать такие документы, что не подкопается никакая полиция, и о том, кто может организовать несчастный случай, который не вызовет никаких подозрений.
— Этого хватит? — спросил бесцветно-ровно.
— Чтобы грохнуть чувака в изоляторе ФСБ? — собеседник усмехнулся, покачав головой. — Ну ты даешь, парень…
— Если мало, я могу достать еще, — по-прежнему мертвенно, без эмоций.
Собеседник помолчал, внимательно приглядываясь к нему. Потом пододвинул к себе сумку.
— Не надо. Думаю, этого хватит.
— Вот и хорошо, — равнодушно кивнул, поднимаясь. Обернулся уже у самой двери — и глянул так, что старый знакомый невольно поежился. — Я хочу, чтобы эта мразь сдохла. И чем хуже, тем лучше.
***
Он очнулся от тяжелого сна среди ночи. В первое мгновение решил, что разбудила Маришка, но нет, дочка мирно сопела в кроватке и просыпаться, судя по всему, не собиралась. Повертевшись на постели, которая теперь казалась слишком широкой, понял, что больше не заснет, и решил хотя бы выпить кофе.
На кухне, не включая свет, в приглушенном сиянии лампы не сразу нашарил банку с кофе и чашки, включил плиту. И тут же настороженно замер, спиной ощутив чужой взгляд. Обернулся — и молотый кофе песком посыпался на пол.
Показалось, что прямо сейчас он сходит с ума.
========== V. 6. Ночной разговор ==========
— Федералы его давно разрабатывали. Точнее, не его, все началось еще с генерала Смольского. Пытались выйти на его «бизнес», вывести на чистую воду коллег-подельников… Но этот урод хорошо шифровался, никак не получалось его зацепить. А после его смерти «дело» перешло к его сыну…
— Сыну? — вздернул брови Паша. — У него не было сына, только дочь Ольга.
— Сын был. Смольский его, правда, официально не признал, фамилия у него была от матери. Но это не мешало родственничкам прекрасно общаться и вести свои мутные дела… И ведь все было на поверхности! — криво усмехнулась, покачав головой. — Ведь Афанасьев погиб вскоре после того, как Земцов перешел в наш отдел. И свидетеля-алкаша убили прямо в отделе. И расстрел оперов, и эта цепь покушений… Все же было очевидно, черт! Даже тот случай с пропавшей из вещдоков винтовкой, ну кто еще имел доступ и мог незаметно вынести улику из отдела?
— Но… зачем? Точнее, за что?
— Ты что, так ничего и не понял? Он мстил за отца. Да, — кивнула, предупреждая вопрос. — Земцов — сын генерала Смольского. Неудивительно, что с их связями он быстро выяснил, кто убил отца.
Тишина, сгустившись, повисла такая — хоть ножом режь.
— А что потом? — спросил наконец сдавленно.
— Ничего, — равнодушно передернула плечами. — Когда его назначили начальником отдела, власть Земцову быстро голову свернула, стало не до разборок. Уже представлял, как на такой должности «возродит» свое дело, новых помощников стал присматривать… И даже не догадывался, что уже давно под плотным колпаком у ФСБ. Вот только доказательств все равно не хватало, нужно было что-то весомое, серьезное…
— Серьезное, — эхом повторил Паша. Отошел к окну, за которым стелилась глухая непроглядная ночь. — Ну да, организация убийства своей бывшей начальницы — что может быть серьезней.
— Вот именно, — подтвердила спокойно. — Нужно было только его спровоцировать, намекнуть… а дальше дело техники.
Ткачев обернулся. Медленно скользнул взглядом: меловая бледность, круги под глазами, на лице тут и там — перекрестья налепленных пластырей, запястье левой руки замотано бинтом.
— А это… — протолкнулось с трудом сквозь тяжелый спазм в горле.
Фирменно вздернула бровь.
— А ты когда-нибудь пробовал выпрыгнуть из машины на полном ходу? Ощущения не из приятных, имей в виду.
— Так вот зачем нужны были эти фэбсы, — дошло с опозданием. — Чтобы…
— Ну да, — невозмутимо кивнула Ирина, — должен же был кто-то следить, чтобы меня не грохнули раньше времени. А уж потом, когда представился подходящий случай…
Паша глотнул давно остывшего кофе, тяжело выдохнул.
— А труп? — спросил тихо.
Стоп-кадр, безжалостный, вызывающий содрогание даже сейчас, снова вспыхнул в мозгу. Он знал: ничего страшнее не было и быть не может.