— Понимаете, Лерочка… — Паша широко улыбался и что-то втолковывал девчонке, делая вид, что ничего «неуставного» не замечает. А Ире вдруг совсем по-бабски глупо захотелось расплакаться — ей он так не улыбался… Собственно, он ей вообще не улыбался. И не разговаривал с ней. И…
Вылетела из отдела, даже не вспомнив, с каким поручением заглядывала к оперативникам. Снова заныло сердце. Душила яростная обида, а еще жгучая досада на себя — ну что она себе вообразила… Не за горами сорок, а туда же… Куда ей против всех этих смазливых, грудастых и молодых… Героиня-любовница, мать ее!
— Ирин, хорошо, что ты не уехала, — Климов догнал ее уже на крыльце. — Надо поговорить, дело…
— Что? — подняла на него непонимающий, затуманенный взгляд. Все слова прошли мимо сознания, словно пули мимо мишени. — О чем поговорить?
Климов взглянул встревоженно, придержал за локоть.
— Давай не здесь.
***
В кафе Ира только механически кивала на фразы Вадима, так и не притронулась к кофе и по существу ничего не сказала. Климов долго смотрел на нее — пронзительно-голубые глаза просвечивали словно рентгеном. Зимина невольно поежилась, вдруг подумав, что взгляд у него очень неуютный. А у Паши глаза совсем другие — карие, теплые-теплые, и даже когда смотрит холодно или сердито, ее никогда так не пробирает дрожью…
От боли скрутило так, что захотелось застонать.
Что же ты делаешь? Со мной, с собой, с нами?
— Ир, ты меня не слушаешь, — укоризненно заметил Климов. Протянул руку, на миг коснулся ее лежащей на столе ладони — пальцы будто обожгло, и это заставило очнуться.
— Что? Прости, задумалась.
— Ирин, у тебя все в порядке?
— Да, все в порядке, — бросила спокойно и все также автоматически.
Да, все в порядке.
Не считая того, что моя семья рушится на глазах. Не считая того, что человек, еще недавно готовый беречь, почти перестал смотреть в мою сторону. Не считая того, что я, кажется…
— Все нормально, — повторила твердо. — Так что ты там говорил?..
Они уже собрались уходить, когда мимо столика прошла женщина с корзиной цветов. Остановилась рядом с майором.
— Мужчина, купите своей даме цветы, — улыбнулась, окинув их внимательным взглядом. — Вы очень красивая пара.
Ира только тихо фыркнула, не заметив странной тени, мелькнувшей на его лице. А Климов уже протянул цветочнице деньги.
— Давайте вот эти, — вытянул из корзины перевязанные шелковой лентой тюльпаны. — Сдачи не надо.
— Вадим, зачем? — слабо возмутилась Ирина, протестующе выставив ладонь. Климов улыбнулся как-то сдержанно-неловко, устроив цветы на шатком столике.
— Возьми, Ирин. Может, хоть это тебе немного поднимет настроение.
Ира ехала в такси, сжимая в дрожащих руках примятый букет и почти со страхом ожидая того момента, когда придется переступить порог квартиры. Маришка сегодня у бабушки — «Ир, тебе нужно проводить время наедине с мужем», — безапелляционно заявляла каждый раз мама, забирая Марину Павловну к себе на выходные. И раньше Ирина безраздельно посвящала это время им с Пашей — им, только им двоим… А что теперь? Что она будет делать теперь наедине с собой в четырех стенах?
— … Что бы с нами ни произошло, от меня не беги, — донеслось из динамиков надрывным напевом.
— Выключите! — резко бросила Ира, невольно вздрогнув.
— Попсу не любите? — понимающе спросил таксист, послушно выворачивая нулевую громкость.
Ирина, ничего не ответив, вновь отвернулась к окну. Глаза отчего-то нестерпимо жгло — провела по лицу ладонью, чувствуя, что щеки насквозь мокрые.
Впервые за эти бесконечные дни она наконец-то позволила себе расплакаться.
========== V. 8. Искушение ==========
Все закончилось.
Так просто оказалось сказать ей это в глаза, когда внутри все обледенело от боли.
И так сложно, практически невозможно оказалось остаться с этими словами один на один. Он не мог простить ей той боли — умом все понимал, но смириться не получалось. Сколько, сколько они уже прошли вместе? Сколько лет прежде он был ей бесконечно верен, не сомневаясь в ее решениях, в ее правоте? Сколько еще он готов был совершить теперь ради нее и их семьи? Неужели она, после всего пережитого, все равно сомневалась в нем? Или не сомневалась — просто не видела, не понимала, не признавала самого очевидного? Но как этого можно было не заметить — когда он вот так каждый день рядом с ней… Она же не слепая, она же не дура… Но почему тогда так обесценила все, что с ними было? Он не понимал — и это раздирало.
А еще был Климов. После его назначения Зимина зачастила в отдел словно по расписанию — они постоянно что-то обсуждали за закрытыми дверями, часто сидели в кафе, вели какие-то общие дела. Однажды он столкнулся с ними у дверей кабинета — и внутри что-то перевернулось: увидел, каким взглядом Климов окатил его, блин, жену!
И вот сегодня опять. Пришла неприлично поздно. Спокойная, улыбчивая, с цветами. Он, замерев у дверного косяка, стоял дурак дураком, глядя, как она, будто не замечая его, скидывает обувь, снимает пальто, перед зеркалом поправляет прическу.
Красивая.
В груди что-то дрогнуло — и больно, и сладко одновременно. С этими солнечными завитками, в простом черном платье, открывающем ее совершенно-блин-охренительные ноги, она была такой красивой и такой чужой…
Интересно, для кого это она так наряжается? Уж не для товарища ли майора?
Возникло отчетливое ощущение, что рога уже пробивают потолок.
— А чего так рано, Ирина Сергеевна? — черт дернул за язык, не иначе. — Можно было и под утро прийти.
Она наконец соизволила повернуться к нему. Привычно приподняла бровь.
— Ну я же тебя не спрашиваю, чем ты занимался с этой своей грудастой Лерочкой, — парировала сходу.
— Чего? — неподдельно изумился он, не сразу даже врубившись, о чем и о ком она говорит. И тут же — опалившее насквозь раздражение. Как только у него хватило сил внешне остаться невозмутимым? — Вы с темы не съезжайте. Что у вас с Климовым? Кафешки, теперь вот цветочки, дальше что? Оздоровительный секс в его кабинете?
Пропитанный сарказмом вопрос только сорвался с губ — он сам еще не успел осознать и пожалеть, а ее твердая ладонь уже с размаху впечаталась в его щеку.
— Не смей! — шипяще-зло, оглушительно-тихо. — Не смей никогда…
Она была сейчас так близко — как не была уже ни больше ни меньше целую вечность.
Сколько между не было ничего — разговоров, коротких поцелуев, касаний рук? И ничего другого — лихорадочно-страстного или безгранично-нежного — не было тоже…
А сейчас она стояла совсем рядом, красивая, злющая, пылающая — от раскрасневшихся гневно щек до дико сверкающих глаз. От нее едва ощутимо веяло холодом промозглой улицы и терпко-сладкими духами — и от этого кружило, пьянило сильнее, чем от любого алкоголя.
Он перехватил ее запястье, сковывая железной хваткой. И, стирая все несказанные слова, все неозвученные возмущения, накрыл поцелуем ее губы — жадно, терзающе, почти-грубо.
Она дернулась — раз, другой, — и он замер.
— Что такое? — внезапно охрипший голос показался совсем чужим. — Кто-то уже успел вас сегодня утешить?
Ее и без того темные глаза вспыхнули беспросветной чернотой — на миг показалось, что она снова попытается его ударить. Но нет.
— Идиот, — выдохнула приглушенно, сама впившись в его губы.
Остановиться. Вот в этот миг — опомниться, остановиться, вернувшись к намертво приклеенной маске сухого безразличия. Но руки уже прижали, заскользили — прикасаясь, оглаживая, изучая. Ярче любой картинки из специфического журнала вспыхнул в мозгу ее образ — когда сама пришла к нему в кое-как накинутом полупрозрачном халатике, под которым виднелось совсем-ничего-не-скрывающее провоцирующее кружево. Как ему хватило тогда выдержки бросить ей что-то равнодушное — не понимал сейчас сам. Ведь так хотелось… так бешено хотелось плюнуть на все, опрокидывая ее на кровать, и…
Тогда он сдержался — хотя еще полночи потом крутился в холодной постели, борясь с искушением вернуться в их спальню. Вернуться — и быть с ней, быть во всех смыслах…