А сейчас она, тяжело и прерывисто дыша, вздрагивала и выгибалась в его руках — и будто ураганом сорвало крышу. Сквозь горячую, душную муть слышал, как трещало по шву ее платье, как она нетерпеливо-рвано что-то выстанывала под ним, как раскаленно-хрипло кричала — звуки, цвета, ощущения слились в какой-то невообразимый водоворот. Измученно-тихие вскрики и сдавленно-прерывистое дыхание на предельной частоте. Колючее красное кружево контрастом с почти белой кожей. Ее впившиеся в спину ногти, ее теплые ладони, ее движения — податливые и резкие одновременно… И, подминая, распластывая, яростно втрахивая ее в постель, он думал, что взорвется прямо сейчас — от адского холода внутри себя и от адского жара между ними.
Ведьма… его любимая ведьма, уничтожающая его своим пламенем…
***
Медленно открыл глаза. Сердце по-прежнему грохало где-то горле, было больно дышать. Зажмурился на миг — нужно было очнуться, подняться, собрать раскиданную одежду.
Сделать вид, будто ничего не произошло — не это ли так мастерски умела делать она?
Опередила. Придвинулась ближе, медленно провела кончиками пальцев по плечам, по груди, слегка задевая ногтями — он судорожно сглотнул, не успев проконтролировать собственную дрожь. А она приподнялась, наклонилась дурманяще-близко — во взгляде светилось лукавство, вызов, насмешка, нежность.
— Ткачев, имей в виду, — едва слышно, обжигая шепотом, — еще раз увижу рядом с тобой какую-нибудь швабру — обоих пристрелю, понял?
Он хотел что-то достойно ответить — и задохнулся. Она вновь опустила голову, быстрыми, почти невесомыми поцелуями скользя вниз — по шее, по груди, по животу… Под кожей медленно, но неотвратимо закипала лава — если сейчас, прямо сейчас она не остановится… он просто взорвется к чертовой матери — уже второй раз подряд. А она все дразнила, все распаляла — постепенно, умело, удерживая его на тонкой грани между реальностью и безумием.
— Ира… — не то выдохом, не то рычанием. Он готов был умолять ее прекратить это опьяняющее мучение — но горло сдавило, а во рту пересохло, и слова застыли в гортани полной бессвязностью. Хватило сил только прикрыть глаза, сжимая в кулаках измятую простынь.
Какие стены, какие преграды, какая выдержка? Он был сейчас полностью в ее власти — впрочем, как и всегда. Как с самого начала, когда не связывало почти ничего — и теперь, когда связывает так много.
И он вновь признавал свое безоговорочное поражение, когда не мог отвести от нее затуманенно-жадного взгляда — от плавно качающихся завитков, от судорожно закушенных губ, от залитого румянцем лица, от нее в этих вкрадчиво-мягких, сводящих с ума движениях; и с каким-то одурманивающим восторгом скользя руками по ее напряженной спине, придерживая за талию, направляя, он все равно знал, что эту партию ведет она.
Оглушительно-сладостный взрыв накрыл одновременно — обостряя, умножая, удваивая сотрясающие до основания ощущения. Отчетливо и ясно обозначая — здесь не было ни победителей, ни проигравших. И, сдаваясь друг другу, они сдались прежде всего себе.
Он медленно обернулся на нее спящую — тихо сжавшуюся на слишком просторной кровати. Что-то необъяснимое ужалило в самое сердце.
Он не знал, за что в этот момент себя ненавидит больше: за собственную жестокость или за слабость.
========== V. 9. Бессилие ==========
Рушится. Снова все рушится.
Твою мать, да когда же это закончится? Сколько ей еще…
— Ты это серьезно?
Медленно поднял взгляд — лицо Климова нервно дернулось.
— Да мне как-то не до шуток, знаешь ли! Эти СКшники уже весь отдел перетрясли, выясняют, кого можно развести, чтобы сдали Ирину… Стервятники, мать их!
Паша сцепил челюсти. Ильдар, сука! Даже после смерти умудрился подгадить…
— Они даже нашли какого-то свидетеля, он вроде как слышал, что Зимина договаривалась с Ильдаром насчет этой жести, ну, ты понял… Так что если возьмутся всерьез… Сам понимаешь.
Ткачев еще сильнее сжал зубы. Он все понимал — что ей грозит за заказ погрома, в котором убито несколько человек. И кого волнует, что это были не люди, а самые обычные уроды, по вине которых погибло столько девчонок… А если следакам и этого покажется мало и они решат копнуть глубже… Того, что Ирина Сергеевна совершила за все свое время, хватит на три пожизненных…
— Ткачев, ты куда? — озадаченно бросил ему вслед Климов, не дождавшись каких-то решений, идей, предложений. Но Паша молча захлопнул за собой дверь, даже не обернувшись.
***
Сидя напротив следователя, Ира уже морально была готова ко всему — к любым самым опасным вопросам, к любым обвинениям. Но следак все что-то тянул, будто выжидал — спрашивал что-то общее, вроде бы совершенно безобидное, и к самому главному никак не переходил. А потом и вовсе ошарашил резкой сменой темы.
— Оперативник Ткачев… Ткачев Павел Петрович ведь ваш муж?
— Муж, — машинально ответила Ирина и вскинула на собеседника недоуменный взгляд. — А причем здесь?.. Что-то я не совсем понимаю, какое отношение моя личная жизнь имеет к этому делу! — бросила резко, быстро придя в себя.
— Как оказалось, самое прямое, — вздохнул следователь; поправил на столе какие-то документы. — Ваш муж готов дать признательные показания по эпизоду с организацией погрома и убийств.
Сердце остановилось. Стало звеняще-тихо.
— Вы шутите? — медленно спросила Ира, облизнув пересохшие губы.
— Да какие уж тут шутки. Сам пришел, сам честно все рассказал… Рассказал такие детали, о которых он мог знать, только если действительно это сделал. Улик у нас, правда, кроме показаний свидетеля, никаких, но это дело времени… Ирина Сергеевна, вам плохо?
Кабинет поплыл перед глазами, звуки заглушились, слились в неясный гул; снова невыносимо закололо сердце.
— Все нормально, — ответила глухо. Нетвердо поднялась. — Я могу идти?
***
Все дни слились в какую-то тяжелую, беспросветную бесконечность — время вроде бы шло, двигались стрелки часов, день сменялся ночью, но ей казалось, что жизнь остановилась. Привычно возилась с дочерью, занималась какими-то повседневными делами, куда-то ездила, с кем-то встречалась. Подняла все свои связи; угрожала, просила, оказывала ответные услуги, платила. И чувствовала, снова чувствовала это ненавистное бессилие — будто билась в глухую стену: чем сильнее пытаешься пробить, тем сильнее сама ударяешься. Стены, стены, кругом одни стены…
Невыносимо хотелось закричать, а лучше сбежать — прямо сейчас, куда угодно, только как можно дальше от этой квартиры, от этой пустоты, тишины, холода. И даже к маме не бросишься — не рассказывать же ей, что они с ее замечательным зятем почти на грани развода… Сейчас то безумие, накрывшее совсем недавно, казалось сном — она так и подумала тогда, привычно проснувшись одна, и только перед зеркалом, заметив на коже вспышками следы его губ и рук, поняла, что не приснилось, не померещилось — а он был так отчужденно-холоден, как будто ей и впрямь это все показалось…
—… Ирина Сергеевна, он мне кое-чем обязан, так что, думаю, помочь не откажется, — Щукин говорил еще что-то, Ира уловила только, что речь идет о каком-то его знакомом, высоко взлетевшем и способном решить их проблему. — Я попробую…
Она ненадолго вышла из гулкого ледяного оцепенения.
— Зачем? — перебила непонимающе. — Зачем ты мне помогаешь, Кость? Не боишься, что и за тебя возьмутся? Снимут или еще что похуже.
Он как-то странно взглянул на нее.
— Ирина Сергеевна, ну вы что, совсем меня неблагодарным считаете? Думаете, я забыл, как вы нас с Викой защищали, как рисковали? Мы все вам чем-то обязаны, да дело даже не в этом… — вдруг на миг накрыл ладонью ее руку, будто желая ободрить, и, глядя все с тем же непонятным выражением, пообещал: — Я позвоню, как только что-то выяснится.
У нее еще как-то хватило сил проводить его в прихожую и доползти до ванной. Долго плескала в лицо ледяной водой, пытаясь прийти в себя; оперлась руками о раковину, боясь упасть. Усталость и безнадега всех этих дней навалились разом — они словно обрели ощутимый вес и теперь тянули к земле.
Паша, бедный отчаянный Паша… Ну зачем, зачем он все это делает?