— Как ты можешь это терпеть, Элиза? — спросило оно, шевельнув чёрным ртом.
— …
— Фаира просто свалила на тебя свою работу! А этот мерзкий волк разве что не облизывал взглядом!
— …
— И почему никто не помог натаскать тебе воду? А от горячего источника, попросту отогнали, как надоедливую муху!
— ….
— Чванливые, мелочные, недостойные существа! Ещё называют себя «святыми сёстрами»! Они не лучше тараканов!
— …
— Разве ты не желаешь справедливости? В чём смысл второго шанса, если ты не живёшь?! Ты ведь хотела попробовать ту сладкую конфету, что видела на кухне? Почему не украла? Никто бы не узнал! А тёплое одеяло — почему его до сих пор тебе не выдали?! Возьми одно, пока никто не ви…
— Хватит! — раздражённо шикнула я на своё отражение, а когда оно не пожелало замолкать, ударила по нему ладонью. Брызги полетели в стороны, ошпаривая холодом щёки. — Из-за тебя меня все считают странной! Хватит говорить со мной!
— Я и есть ты, — засмеялось чёрное лицо с провалами глаз. Оно искажалось от раскачивающейся воды, и было похоже на чернильную кляксу. — Я лишь желаю счастья для тебя. Для нас. Твой метод не работает. Ты здесь уже два года — лишённая памяти и смысла жизни. Два года делаешь, что велят. Стираешь, моешь полы, прислуживаешь без единого возражения. Разве хоть на шаг ты приблизилась к искуплению? Разве услышала хоть одно доброе слово? Если ты дашь право мне решать, то…
— Нет. Нет! — Крикнула я, отбрасывая бинт в воду и закрывая уши. — Демон! Уйди! Не хочу тебя слышать!
— Ты как ребёнок, честное слово. Думаешь, закрыла глаза и никто тебя не видит? Я внутри твоей головы. Я твой разум. Твоя душа. Твоё сердце. Ты не можешь закрыться от меня.
— Просто замолчи! — выпалила я, чувствуя отчаяние, что перехватывает горло. — И хватит посылать мне эти странные сны!
— Я не при чём. Это отголосок твоей силы, памяти о которой нас лишили. Ты видишь будущее — каким оно будет, если не изменишься прямо сейчас.
— У меня всё идёт хорошо! Скоро я искуплю вину.
— Как скоро?
— Через год!
— Или через два?
— Или через два!
— Или через десять? — издевалось отражение, кривя чёрный рот.
— Да пусть бы и десять!
— Скорее ты просто помрёшь от очередной лихорадки. Прошлая тебя едва не скосила.
— Значит так тому и быть!
— Ну а как же твой список?
— … список? — пискнула я, сжав бинт.
— Да, тот самый список, — издевательски протянуло отражение. — Список тайных глупых желаний. Ты ещё старательно пополняешь его каждый день и прячешь в щель в стене. Там есть и про конфету, и про лето, и даже про любовь. Сегодня ты ведь кое-что туда вписала после встречи с Фаирой. Дайка вспомню… а! Что-то про поцелуи, объятия, стоны и…
— Хватит! — завопила я, чувствуя, как щёки полыхнули стыдом. — Замолчи! Этот список на будущее! Не на сейчас! Сначала я заслужу прощение и…
— Элиза! — раздался вдруг в пристройке женский окрик.
Я подскочила как ужаленная, испуганно уставившись на высокую фигуру в белой мантии, которая разъярённо шла ко мне от дверей.
Белое в обители носила только старшая смотрительница Морелла. И хуже не было беды, чем попасться ей на глаза в момент «греховности». Например… в момент, когда дурацкое отражение выводило меня на очередной бессмысленный спор.
Сейчас довольное — оно растворялось в воде. Зато Морелла уже нависла сверху, заслоняя собою тусклый свет магической лампы, горящей под потолком.
Морелла была оборотнем-росомахой. Высокой — выше любой женщины, какую я только знала. И свирепее самого голодного пса. Её чёрные блестящие волосы были гладко прилизаны и стянуты на затылке в тугой пучок.
Иногда я думала, что именно поэтому Морелла такая злая — из-за этого пучка. Он, должно быть, болезненно тянет кожу. И возможно, из-за него же она никогда не прячет звериные клыки, отчего выражение её острого лица всегда выглядит хищно, будто смотрительница готова вцепиться в чью-нибудь глотку.
Чаще всего — в мою.
— Элиза! — рявкнула она, стиснув моё плечо. Её ногти чуть удлинились и укололи кожу сквозь мантию. Голос женщины зазвучал натянуто-ласково: — С кем ты сейчас разговаривала?
— Ни с кем, — пролепетала я, не в силах справиться с удушающим страхом.
Ветер закачал створку приоткрытой двери. Пронзительно заскрипели петли.
Смотрительницу я боялась. И тем страшнее мне было, чем тише и медленнее она говорила.
— Ложь — это грех, — протянула женщина, заглянув в мои глаза. Её пристальное внимание невозможно было выдержать. И когда я отвела взгляд, она цепко взяла меня за подбородок. — Знаешь, как многоликий бог наказывает лжецов?