***
- Не надо обращаться со мной как с маленьким, - проворчал я, когда Харви насильно посадил меня в кресло-каталку. - Я не больной!
- Ты больной на всю голову! - буркнул Харви и так толкнул коляску в сторону лестницы, что я чуть не вылетел из него и не распластался перед швейцаром, глаза которого в этих очках походили на совиные.
- Следи за словами, Пухля! - я нарек его именем хрюшки, что была любимицей у Мэйбл из "Гравити Фолз". Харви больно ущипнул меня, и я со всей дури ударил его по руке, довольно улыбнувшись, когда он ахнул от пронзившего его "удовольствия". - Извращенец.
Джейми рядом аж поперхнулся от смеха, но тут же принял серьезное выражение лица, когда увидел недовольную обращением со мной Валери.
- Звездочка моя, - прохныкал я, - они всю дорогу обращались со мной дурно!
Валери шикнула на Харви и Джейми, те ошарашенно переглянулись и выпустили коляску из рук. Я почувствовал, как она крениться в сторону из-за неровной дороги, и громко воскликнул:
- Алло, тачку угоняют!
Лукреция тут же схватилась за ручки коляски и недовольно насупила брови, поглядывая на Джейми и харви. Эти двое пали в немилость. А нечего было издеваться над мной с самого утра.
- Видел бы ты себя вчера, - хрюкнул от смеха Джейми, - язык вывалился, глаза вытаращенные, голова болтается из стороны в сторону... УМОРА!
У нас была давняя традиция посмеиваться над моими приступами, чтобы не впадать в то уныние, в которое мы все скатывались, когда я впервые столкнулся с этой угнетающей голову заразой.
- Ты бы себя видел в это время, - усмехнулся Харви: - был больше похож на мужика, который стоит рядом с рожающей симкой из Симс.
Харви стал смешно показывать их телодвижения, и я прыснул со смеху.
- Вот это реально умора! - воскликнул я, смеясь как осел.
Джейми, Лукреция и Валери не выдержали, захохотав во все горло. К смеху осла присоединился смех чайки, исходивший от Валери. Свой своего видит издалека. Обмениваясь шуточными репликами, мы наконец поднялись к моему номеру, в котором за столом сидела женщина.
Не веря своим глазам я бросился к ней, схватив в плен своих объятий худую старушку, которую я называл так в шутку еще с малых лет. Несмотря на прозвище, эта женщина, вдохновлявшая меня на противостояние отцу, была до невозможности красива: ее глаза-хамелеоны, становившиеся в зависимости от света то-серо-зелеными, то серо-голубыми, то голубо-зелеными с материнской нежностью смотрели в мои, мягкие губы с едва заметным луком купидона растянулись в ласковой улыбке, еще больше заостряющей ее высокие скулы и подчеркивающей точеный подбородок. Среднего роста, она едва доходила мне до плеч на невысоких каблуках, на которых неизменно ходила всю жизнь. Пряди светлых волос были аккуратно сложены в пучок, и лишь две спереди опускались на лицо, касаясь ее нежной чуть морщинистой кожи.
Я отвел их в сторону, с любовью глядя на ту, что родила меня и сделала таким, какой я есть сейчас, - на свою маму.
- Я скучал, родная, - счастливо сказал я, вновь прижимая к себе благоухающее тело.
Сколько помню себя, она всегда пользовалась одним и тем же парфюмом, так искусно нанося его, что само это действие превращалось в целое зрелище, от которого невозможно было оторваться. Взглянув на меня и ничего не сказав, она обхватила мое лицо руками, внимательно осмотрела его, и только тогда я заметил, как накрашенные едва заметной розовой помадой губы подрагивают, как в этих бездонных глазах плескаются материнские переживания, что мучали ее на протяжении долгого времени, как эти руки, что с трепетом касались моей кожи, то сжимались, то слабели от невысказанных чувств.
- Мама? - озадаченно выдохнул я.
- Я знаю, что было сегодня ночью и где ты был все это время, - произнесла она тем голосом, которым пела мне песни, когда мои сны оборачивались кошмарами, тем голосом, которым она читала мне сказки, когда мне хотелось мечтать, тем голосом, которым она шептала мне сладкие речи после побоев, коими одаривал нас отец, когда был не в духе. - Как ты себя чувствуешь? Что сказал врач?