– Кто будет говорить, ты или я? – спросила она. – Пен-Нехеб, мы готовы? А где же царские храбрецы?
Она встревожено повернулась к Нехези, и тот поклонился, вытянув руку в кожаной перчатке.
– Вот они подходят, – сказал он. – Воины опаздывают, но я не буду просить за них прощения, ваше величество, сейчас вы сами поймете почему.
Из-за небольшой рощицы на берегу выходили, закинув за спину щиты и поднимая ногами клубы пыли, полсотни смелых. За ними катилась новая, сверкающая золотыми пластинами, искусно сработанная и изукрашенная колесница: на горделиво приподнятом носу высечены перья Амона, с каждого бока смотрит глаз Гора. Вся упряжь была выполнена из тонкой и прочной кожи, удила и мундштуки сделаны из золота. Колесничий взмахнул кнутом, крепкие приземистые лошадки пошли в галоп, завертелись, отливая золотом, колеса. В вихре удушливой пыли и танцующих белых плюмажей колесница подлетела к помосту, стала как вкопанная, и с нее, выписав кнутом замысловатую фигуру, со смехом соскочил на землю Менх. За ним подошли царские храбрецы и, отсалютовав, встали. Одним исполненным грации прыжком Нехези перемахнул через ограждение помоста на землю и направился к ним. Хатшепсут тоже шагнула вперед и глянула вниз.
Менх поклонился, по его скрытому под голубым шлемом лицу проходили судороги восторга.
– Подарок ее величеству от верных и обожающих ее войск! – провозгласил он, указывая на колесницу и беспокойных, роющих копытами землю лошадей. Хатшепсут тоже спрыгнула на землю и подошла к колеснице, привычным движением проверяя спицы, уздечки, поводья.
Нехези сделал шаг вперед.
– Это не парадная колесница для царских процессий, – сказал он. – Это боевая машина, быстрая и легкая, подарок воинов старшему офицеру.
Ни слова не говоря, Хатшепсут вскочила на колесницу, схватила вожжи и обмотала их вокруг своих затянутых в перчатки запястий. Один громкий окрик, и она уже неслась вперед, пригнувшись и напрягшись, – лицо сосредоточенно, ноги расставлены для равновесия, – а солдаты в облаке поднятой ею пыли нарушили ряды и подбадривали царицу воплями, точно наездника ежегодных скачек. Завершив круг, Хатшепсут спешилась и с сияющими глазами бросила поводья Менху.
– А ты, нахал, моим колесничим будешь? – бросила она ему на ходу. Тот поклонился с ухмылкой. Взлетев по ступенькам на помост, Хатшепсут снова оказалась рядом с обескураженным Тутмосом, который уже начал обливаться потом, по мере того как солнце набирало силу. Хатшепсут подняла руку, и стало тихо. Она повернулась и обратилась к своим солдатам.
– Я благодарю вас за это проявление любви ко мне, – сказала она, ее чистый голос звенел над толпой. – Можете быть уверены, я заслужу ее так же, как заслужила вашу преданность. Вы прекрасны в моих глазах, солдаты Египта. Я горжусь тем, что отправляюсь в поход с вами. А теперь слушайте речь фараона, живущего вечно!
Тутмос сделал шаг вперед и жестом приказал Менене, который стоял с ладаном наготове, подняться. Он производил впечатление, этот мощный фараон в высоком венце, ожившая башня власти, когда воздел над толпой свои плеть и крюк. И когда он заговорил о награде и славе, об опасностях, которые им предстоит преодолеть, чтобы не прервалось существование Египта, и о почетной смерти в бою, солдаты услышали в его словах далекое эхо отцовского голоса. И они забыли, что не он, а царица стоит перед ними в простой одежде боевого командира. Когда Тутмос кончил говорить, они приветствовали его громким ревом, отголоски которого докатились даже до тех, кто стоял в тот миг на крыше аудиенц-зала, опираясь на балюстраду в жарких солнечных лучах.
Менена прочитал молитву о благословении и ниспослании победы, и наступила очередь Хапусенеба.
– Пятьдесят величайших! Сотники, капитаны, командиры отрядов, знаменосцы! К выступлению готовьсь! Сомкнуть строй!
Хатшепсут и Тутмос спустились с помоста.
– Поедем со мной в моей колеснице, – предложила она, берясь за поводья.
– Меня понесут во главе на носилках, – ответил он. – Слишком жарко, чтобы стоять в этой штуке.
И он ушел, а за ним отправился пен-Нехеб. Солдаты уже строились для марша, вскидывая на плечо вещевые мешки и пристегивая оружие. Хатшепсут выгнала Менха из колесницы.
– Подурачился, теперь пешочком потопаешь, – сказала она ему. – Я сама хочу править, а ты будешь глотать пыль у меня за спиной.
Она взяла у него из рук кнут, любя стукнула рукояткой по макушке, тронула лошадей и порысила вслед за Тутмосом. За ней пристроился Нехези со своими людьми, и бесконечная кавалькада запетляла по дороге к югу, точно пестрая извивающаяся змея. Замыкал шествие обоз, ибо, хотя армия шла налегке и каждый солдат нес свою собственную поклажу, были еще палатки, вода, пища, ковры, стулья и складные ложа для царской четы и, конечно, походные алтари. Солдаты затянули было боевой гимн в такт шагам, но надолго их не хватило, голоса скоро стихли, и войско продолжало идти вперед в угрюмом молчании, ибо солнце палило нестерпимо, а до Асуана было еще далеко.
Сенмут смотрел на дорогу до тех пор, пока ветер не рассеял последние клубы коричневой пыли. Потом он повернулся к Инени.
– Да пребудут с ними все боги, – сказал он тихо. Старик улыбнулся, увидев его лицо.
– Это всего лишь небольшая экспедиция, – ответил он. – Неужели ты сомневаешься, что они вернутся назад с победой, обремененные свежей добычей для храмов и золотом для казны?
Пока они спускались с крыши в тенистую галерею, Сенмут заставил себя засмеяться.
– В этом я не сомневаюсь, – сказал он, думая о том, что миль, которые отделяют его от армии, с каждой минутой становится все больше.
Инени ускорил шаг.
– Тогда забудь о войне, – бросил он через плечо, – в аудиенц-зале нас ждут эмиссары Ретенну, так что у нас с тобой много дел, князь.
И он усмехнулся, покачивая головой.
В первый день войско одолело едва ли двадцать пять миль, а на закате на берегу Нила поставили палатки. Хатшепсут вместе с Тутмосом купалась в реке и, нежась на мелководье, с наслаждением чувствовала, как вода смывает с нее пот и пыль. Завернувшись в свободное платье, она села у входа в палатку и стала глядеть на дымные спирали, поднимавшиеся над сотнями кухонных костров. За ее спиной висело царское знамя, безжизненное в вечерней тишине. Усталость заволокла сознание женщины приятной пеленой, сквозь которую доносились негромкое ржание лошадей и приглушенные разговоры солдат. Ее люди тоже устали. Сколько ни гоняй солдат по плацу, а быстрый марш по жесткой, изрытой колеями дороге, а кое-где и по камням всегда возьмет свое. У всех стерты ноги, болят плечи. Тутмос в своей бело-голубой палатке уже готовился ко сну. Хатшепсут не удержалась от улыбки, представив себе, какая его охватит радость, когда они доберутся наконец до Асуана, где он снова упадет на царское ложе.