Данте смотрел на карту. Перед ним словно приоткрылось будущее. У него в жилах забурлила кровь. Теперь все казалось жалким и ничтожным перед закружившимися у него в голове образами.
Создать величайшую на земле армию! Поднять из праха славу древних римлян! Превратить Флоренцию в пуп Земли! Воссесть среди сильнейших мира сего! Диктовать новые законы, которые заставят людей жить по Святому Евангелию! Покарать Бонифация!..
— И вы хотите час времени за все то, что знаете? — наконец проговорил он.
Веньеро кивнул. Его рука потянулась было за картой, но тут же отпрянула.
— Теперь вы знаете почти все, мессир Алигьери. Но если вы обнародуете эту карту, разверзнутся врата ада. И вы сами это понимаете, — сказал тамплиер и пальцем, смоченном в своей же крови, начертал на полу число.
Данте сжал пергамент в кулаке. Сейчас никто не смог бы отнять у него эту карту.
— А что мы знаем об аде? Разве может познать нечто такое человеческий ум? А что мы знаем о собственном уме? Наш путь озаряет лишь свет Божьей благодати, а не ваши древние карты! Если Господь дал нам в руки ключ от этой двери, мы пойдем против его воли, отказавшись открыть ее!
— Не надо скрывать за громкими словами честолюбие и алчность. Но раз уж вы сегодня победили, будь по-вашему. Однако не забывайте о том, что наступит и завтра… А нам нужен лишь час!
— Хорошо. Идите.
Когда тамплиер со своей возлюбленной были уже на пороге, Данте их окликнул:
— Мессир Веньеро!
Тамплиер застыл на месте, опираясь на прижавшуюся к нему Антилию.
— Вы же видели новую землю, правда?
Моряк кивнул.
— Ну и что? Что вы там увидели?
— Побережье к югу от экватора. Его мыс, простирающийся в сторону наших земель. Взмывший в небо огромный утес… Скоро мы туда вернемся…
Данте помахал им рукой.
— У вас есть час. А потом я отправлюсь за вами в погоню.
Веньеро с Антилией повернулись было к выходу, когда поэт снова их позвал:
— Последний вопрос! Во время ваших странствий вам не встречались места, где вода стояла бы выше суши?
— Нет. Никогда.
— Я так и знал…
Оставшись один, Данте сел на доски под огромной фигурой женщины, ждавшей своего возлюбленного. За стенами церкви раздался стук лошадиных копыт, быстро затихший в стороне зашедшего солнца, и поэт задумался над тем, поможет ли беглецам пролитая кровь Амброджо и Теофило. Ему казалось, что вокруг него сгустились тени, словно к нему подступила армия призраков. Перед ним лежала карта пятой части суши. В неверном свете факелов ее отполированная годами поверхность блестела почти, как золото, которое она сулила.
Данте задумался об опасностях, о которых его предупреждал Веньеро.
С кем же можно поделиться этим секретом? Да ни с кем! Лишь он один во всей Флоренции мог вынести на плечах его тяжесть. И больше никто.
Решившись, поэт поднес край пергамента к пламени светильника и долго наблюдал, как горит карта.
Ему показалось, что за спиной у него кто-то стоит, одобрительно кивая головой.
— Правильно ли я поступил, отче?
— Да. Но никто тебя за это не похвалит, — ответил на латыни голос. — Ты сделал как Одиссей, завязавший глаза своим спутникам и заливший им уши воском, чтобы они не слышали пение сирен. Но они так и не поняли, какой страшной опасности избежали…
Эпилог
Возмездие
22 июня, на рассвете
Пришпорив коня, Данте во весь опор скакал по дороге. В нескольких милях до стен Пизы следы беглецов свернули к берегу моря.
Порывы ветра с Тирренского моря слепили поэта. У него слезились глаза.
Накатанная повозками дорога кончилась, и началось огромное болото с небольшими возвышениями и топями, среди которых лишь иногда встречались полосы песчаной почвы.
Сдержав коня рядом с последней кучкой хижин перед песчаным берегом, Данте спросил у крестьян, есть ли поблизости стоянка для морских судов. Те долго и тупо смотрели на поэта, прежде чем ответить ему, что неподалеку действительно имеется небольшая гавань и туда недавно направились двое всадников.
Поднималось солнце. Тени бежали с болот. Пришпоривая хрипящего взмыленного коня, Данте поднялся на последнюю песчаную дюну и увидел простиравшийся в обе стороны пляж и Тирренское море, покрытое барашками волн. На морских просторах бушевал летний шторм, но на сушу долетали лишь его отдельные горячие и влажные порывы.