— Разумеется, я знаю вас, мессир Чекко, и приветствую в вашем лице великого медика и астролога! — с искренним восхищением воскликнул поэт.
— А я рад приветствовать величайшего из поэтов! — ответил Чекко. — Я давно хотел познакомиться с вами. Вся Италия восхищается благозвучием ваших произведений. Никто и никогда не писал так прекрасно, как вы. Будь сейчас жив император Фридрих, он обязательно пригласил бы вас к себе, чтобы вы пролили бальзам вашей сладостной поэзии на его душу, истерзанную государственными заботами.
— Будь сейчас жив император Фридрих, вы бы пребывали у него при дворе, проливая свет ваших знаний на будущее Империи. Ведь вы — любимый ученик Гвидо Бонатти! — с поклоном ответил Данте.
— Умудренного знаниями о небе! — почтительно добавил Чекко.
— И знатока магических ритуалов! — сказал поэт.
— Можно считать и так…
Наконец церемония знакомства закончилась, и Данте сел на единственный свободный стул, явно предназначавшийся ему. Он устроился поудобнее, откинулся на спинку и задумался, глядя на тех, кто сидел рядом с ним.
Вот кто создаст во Флоренции университет! И среди них — ни единого флорентийца, а смерть уже выхватила одного из их рядов!
— Вот я и на Третьем Небе. В кругах душ, посвятивших себя учению и науке, о которых говорил мне Теофило, — сказал наконец Данте, не обращаясь ни к кому в особенности. — Но почему же вы собираетесь в таком странном месте?.. Мне известно, что ваш Studium еще не имеет своего помещения. Однако Магистрат, разумеется, выделил бы вам зал в монастыре Сан Пьеро. Или в каком-нибудь еще монастыре…
Поэту показалось, что присутствовавшие тайком переглянулись.
— Потерпите немного и все поймете, мессир Алигьери, — сказал аптекарь и кивнул в один из углов таверны, где воцарилось особенное оживление.
Внезапно раздались медленные удары барабана, сопровождавшиеся звоном бронзовых тарелок. Под одобрительные возгласы публики в помещении возникла женская фигура. Посетители тут же повскакивали с мест, замахали руками, завопили разные пошлости и стали колотить деревянными мисками по столам в такт барабану, порой его заглушая.
Данте с вопросительным видом повернулся к Теофило.
— Это Антилия. Танцовщица, из-за которой слава о таверне мессира Бальдо докатилась до самого Рима! — возбужденно пояснил аптекарь.
Поэт огляделся по сторонам.
Так, значит, эту грязную дыру знают даже в Риме! Бедная, бедная Флоренция! Во что ты превратилась! Выйдя за пределы старых стен, ты стала новым Вавилоном! Где твоя древняя честь?! Что это за новые идолы?! Какая-то танцовщица с размалеванным лицом?! Кто она?! Откуда?!
Погрузившись в эти тягостные размышления, поэт ограничился тем, что заметил:
— Антилия? Такого имени нет в святцах.
— Будьте уверены в том, что Антилия не попала бы в святцы, зови ее хоть Мария Магдалина! — рассмеялся Веньеро. — Конечно, ее нет и не будет в святцах, — ироническим тоном добавил он. — Но уверен, что и вам понравятся ее явные и тайные достоинства.
Данте его уже не слушал. Он силился рассмотреть происходящее на том конце таверны, но ему мешала толпа посетителей. В центре всеобщего внимания была смуглая женщина, закутанная в покрывало.
Внезапно раздался чей-то вопль и взрыв всеобщего хохота. В другом конце зала какой-то однорукий верзила схватил за промежность какого-то подвыпившего посетителя и потащил его к выходу. Пьяный орал, как будто его режут.
— И сегодня хозяин действует как настоящий крестоносец, — подмигнув остальным, сказал Бруно.
— Почему как крестоносец?
— Разве вам не известен этот ловкий боевой прием, прибывший к нам из-за моря, мессир Алигьери? — вмешался Веньеро. — На самом деле мавры подарили нам не только свои комментарии к Аристотелю! Когда наши воины в кольчугах и латах впервые высадились на азиатских берегах, язычники сначала испугались, считая их неуязвимыми. Впрочем, они скоро поняли, что и в христианских доспехах есть слабое место и стали действовать так, как только что поступил Бальдо. Хоть у него и одна рука, он легко справится с любым верзилой.
Внезапно раздался бой большого барабана, заглушивший остальные звуки в таверне. Возможно, это был сигнал, потому что танцовщица двинулась грациозной походкой к столу, за которым сидел Данте. Она шла сквозь лес тянувшихся к ней рук как галера, рассекающая морские волны. На ее скрытом до половины покрывалом лице было написано презрение к таким грубым проявлениям восхищения.
Однако Данте показалось, что презрительное отношение танцовщицы к толпе притворно. Наверняка ей льстило всеобщее внимание и она лишь изображала пренебрежение.