Пять каких-то предметов… Пять состояний… Пять эпох…
Именно эпохи истории человечества и приходили Данте в голову в первую очередь. Он стал вспоминать отрывочные фразы из студенческих разговоров, народные предания, просочившиеся даже в стены монастырей. Он вспомнил о том, что говорили в тавернах и на почтовых стациях виа Франчиджена пилигримы, шедшие из северных стран или возвращавшиеся из-за моря.
Пятое Евангелие! Пять Евангелистов! А что, если Амброджо намеревался прославить Фому, которого некоторые считали автором пятого и самого древнего Евангелия?! Фому, брата самого Спасителя Иисуса Христа, о котором помнил народ и которого приказывала забыть Церковь! Но при чем тут гигантская метафорическая фигура старца? У каждого из Евангелистов был свой символ. Этими символами испокон времен и пользовались все художники и историки. А почему пятое Евангелие следовало изображать терракотой? И как вообще оценить, в какой книге слово Господне передано лучше, а в какой — хуже?!
— Отчего вы все время качаете головой, мессир Алигьери? — дошел до Данте вопрос Августино.
Поэт встрепенулся.
— Я думал о сюжете незаконченной мозаики. Пытался его разгадать.
— Да. Мозаика и правда странная. Кажется, навеяна Библией. Что особенно странно, учитывая, что ее автор — мастер Амброджо, — добавил Антонио.
— Почему же?
— Он не отличался особой набожностью. На мой взгляд, Амброджо был скорее эпикурейцем и не чуждался любовных утех. Он часто говорил о разных женщинах…
— Каких?
— Ну, например, — смущенно пробормотал Антонио, — он упоминал Беатриче…
Данте замер на месте, удивленно вытаращил глаза, схватил Антонио за руку и подтащил к себе. При этом он вспомнил слова законника в монастыре Сан Марко.
— А может, мастер Амброджо еще и поддерживал императора?
— Ну да… По крайней мере, такие о нем ходили слухи в Риме, — ответил Антонио, удивленный живым интересом Данте к этому вопросу. — Думаете, его убийство может быть как-то связано?..
Данте не ответил, отпустил руку Антонио и задумался. Четыре металла и низкая, но прочная глина. Хрупкая, но долговечная. Бронза и железо древних давно превратились в такой же прах, как и они сами. Но римские кирпичи встречались повсюду — в арках и остатках языческих храмов — олицетворяя собой величие Империи… Хрупкая терракота, на которой основывается последняя надежда великого здания! Во Флоренции, где правят враги императора?!
При этой мысли Данте печально усмехнулся.
Даже Чекко Ангольери не придумал бы такую шутку. Какая насмешка над Бонифацием и его сторонниками!
У Данте вскипела кровь. Он вспомнил о том, как буйно забавлялся когда-то с Гвидо Кавальканти, разыскивая по ночам любвеобильных молодых жен старых флорентийских купцов…
Антонио и Августино пристально наблюдали за поэтом. Их явно заинтересовало странное выражение его лица, но ему не хотелось сейчас отвечать на их вопросы. Сначала надо осмотреть труп мастера Амброджо.
— Прошу прощения, но дела вынуждают меня с вами распрощаться. Нелегко управлять целым городом! — гордо заявил Данте, повернулся и зашагал прочь.
Глава X
Тайные подвалы
В тот же день около полудня
Монахи, ухаживающие за больными, стояли под аркой госпиталя Мизерикордия. Их лица были скрыты под капюшонами. Они по очереди что-то пили из глиняного кувшина, стоявшего на телеге с трупами. Никто из них не обратил ни малейшего внимания на поэта, входящего в ворота.
Данте поднялся наверх и пошел по галерее бывшего монастыря, превращенного в лечебницу. Оказавшись перед кельей главного врача, поэт без стука вошел к нему и остановился на пороге, скрестив руки на груди.
— Здравствуйте, мессир Данте, — приветствовал его врач с плохо скрытым раздражением в голосе. В момент появления поэта он пересчитывал монеты в железной коробке, но быстро захлопнул крышку и вскочил на ноги.
— Какие заботы вынудили вас бросить важнейшие дела по управлению городом и привели сюда? Надеюсь, вы здоровы. Вы и ваши родные и близкие… Однако мы всегда готовы принять вас к себе на излечение.
Главный врач был маленький человечек с худым лицом и остреньким носиком. Длинные седые волосы ниспадали ему на плечи, покрытые богатым шелковым одеянием. В глазах читались глупость и жестокость.
Еще перед дверью Данте начал повторять про себя молитву против дурного глаза и даже быстро прочитал «Аве Мария». Врач явно заметил это и еле заметно усмехнулся.